Неточные совпадения
Дочь графини Анны Ивановны, Клавдия Афанасьевна,
была сильная брюнетка и резкими чертами восточного типа лица напоминала свою
мать.
Ни она, ни
мать в молодости не
были красивыми, они обе брали фигурой, сложением и посадкой.
Когда графине Клавдии или «Клодине», как звала ее графиня Анна Ивановна,
было тринадцать лет, в доме ее
матери появилась княжна Зина, десятилетняя девочка, дочь покойного младшего брата графини, князя Сергея Несвицкого, умершего молодым вдовцом.
— Теперь я все понимаю! — продолжала коварная женщина. — Иван Дементьевич своим самолюбием и своей гордостью погубил две жизни… Он разлучил вас с Зиной и разбил вашу университетскую карьеру… В это время князь сделал предложение… Вы,
быть может, не знаете, что сначала она отказала… Она, наверное, ждала… вас… Но, так как вы скрывались от нее, она с отчаяния послушалась совета моей
матери… Она, конечно, подумала, что вы никогда не любили ее.
Злоба
была действительно бессильна, так как на другой день после самоубийства Костогорова графиня уехала из Петербурга, как говорят, в Москву, к своей
матери, об опасной болезни которой получила будто бы известие.
На самом деле, когда княгиня узнала, что она готовится вторично
быть матерью, невыразимая радость наполнила ее сердце.
Успокоившись за судьбу уехавшей княгини и зная, что
мать не применет исполнить его просьбу и
будет сообщать обо всем, что случится с любимой им женщиной, Григорий Александрович перестал хандрить и бросился в водоворот придворной жизни.
Что если князь отнимает у
матери своего собственного ребенка, что если он его осуждает из пустого подозрения на низкую долю? Тогда ведь поступок его, Степана, является еще более чудовищным. Тогда ведь это такой грех, которому нет и не может
быть прощения.
План Степана Сидоровича относительно подмены ребенка показался ей не только исполним, но и чрезвычайно удобным в том отношении, что она всегда
будет в состоянии возвратить ребенка его
матери и раскрыть гнусный поступок князя и его слуги. Для всего этого ей нужно
было посоветоваться с сыном, которому она подробно и опишет все происшедшее здесь и сделает так, как он ей укажет.
Акулине
было объявлено, что барыня берет ее сына на воспитание и сделает из него «барчонка», что только, конечно, порадовало кормилицу Володи, которая считала себя его родной
матерью.
Из вещей Володе
был дан в Смоленске только образ Казанской Божией
Матери, которым покойный Петровский благословил мальчика.
«Нагнись! Под лавкой, где ты сидишь, найдешь образ Казанской Божией
Матери, возьми его и молись ему, и
будешь спасен».
Это
была мать светлейшего князя Потемкина, знакомая нам Дарья Васильевна.
Нечего говорить уже о том, что приезжие
мать и племянницы светлейшего
были окружены почти царскою роскошью, и высшее общество столицы носило их на руках.
— Она турецкая подданная, и ее
мать не согласится отпустить от себя, она
будет жаловаться… — через силу, видимо, побеждая робость, проговорил Степан.
— Жаловаться… на меня кому жаловаться! — крикнул вне себя от гнева князь… — Да
будь она хоть чертова подданная и имей целых три
матери, она
будет моею… то
есть она
будет камер-юнгферой моим племянницам, слышал?
Его
мать, игравшая главную роль в деле похищения его ребенка — ребенка княгини, — продолжал подсказывать ему ревнивый голос, — может, конечно, написать или рассказать сыну обо всей этой грустной истории, тем более для него интересной, что он близко знал одно из ее действующих лиц — княгиню,
был влюблен в нее и хотя благоразумно воздержался, по ее словам, даже и от минутного свиданья с нею наедине, но все еще сохранил о ней, вероятно, в сердце некоторое воспоминание.
Прежде всего он полетел к князю, прося его и княгиню
быть у него посажёнными отцом и
матерью.
— Уж на что печальнее для честной женщины,
матери… — начал
было Степан Сидорович.
— Влюблена, ну и Господь с тобой,
будь влюблена… твой
будет, от тебя не уйдет… — отвечала ей
мать. — Только, смотри, не полюби его сильно…
— И заруби себе на носу, что если всерьез его не полюбишь, то он тебя всегда любить
будет, и холить, и нежить, и дарить… а с любовью-то твоей и от ворот поворот укажет. Слушайся
мать, она тоже ихнего брата насквозь видит…
Тяжелы
были эти посещения и для князя Андрея Павловича, приветливо и утонченно любезно встречавшего
мать могущественного человека.
Калисфения Николаевна действительно развилась за эти годы и
была гораздо красивее своей
матери, когда та
была в ее летах.
Чтобы
быть справедливым, надо заметить, что Калисфения Николаевна не
была посвящена
матерью в финансовую сторону доставляемых ей ее «доброй маменькой» развлечений.
Хорошо понимая человеческую натуру, он и не ожидал, чтобы полная жизни и сил красавица Калисфения могла довольствоваться его редкими ласками, но, с другой стороны, он
был твердо уверен, что она изменила ему не по собственной инициативе, так как сделала бы это менее умело, что во всей открывавшейся перед ним путем наведенных справок закулисной жизни его любовницы видна опытная рука куртизанки — ее
матери.
В этом письме светлейший уведомлял ее, что ввиду дурного на нее влияния ее
матери он отправил ее на вечное заключение в монастырь. «В шкатулке, которая тебе
будет передана, находятся деньги и подарки, за которые эта бессовестная женщина продавала твои ласки без твоего ведома. Вот какова твоя
мать, постарайся не
быть на нее похожей, чтобы с тобой не случилось того же», — заключал письмо светлейший.
Об ее
матери он даже не упоминал, как будто ее никогда и не
было на свете.
Ухарство заставляло его
пить, часто против его желания, и его поведение доставляло много горьких минут любящей его
матери.
Молодой князь
был в восторге от этой выходки светлейшего и со смехом рассказал
матери этот эпизод.
Но ни денег, ни платья не стало некоторым и на месяц, — все
было пропито и остались они опять в чем
мать родила.
— Не обвиняй твоего несчастного отца…
Быть может, каждый сильно любящий и дорожащий своею честью человек поступил бы так же, как и он… не обвиняй и
мать… они оба и виноваты и не виноваты… Оба они
были жертвою светской интриги… небывалой, возмутительной… Кроме того, возмездие за их поступок уже свершилось… Отец твой окончил жизнь самоубийством… брат вчера убит в дуэли… Ты теперь один,
будь опорой, утешителем своей
матери… Она… святая женщина.
«У него
есть мать!» — это сознание, как вывод из объяснения князя, вдруг поселило в его душе какое-то неземное спокойствие.
На жертвеннике
была надпись: «
Матери отечества и моей благодетельнице».
Она нашла, впрочем, утешение в своем «новом» сыне, который свято сдержал слово, данное им светлейшему —
быть опорой
матери, умершей через десять лет после смерти Григорий Александровича.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и
мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток,
матерей, // И дружба тяжкая мужей!
По сердцу я нашла бы друга, //
Была бы верная супруга // И добродетельная
мать.
А счастье
было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, //
Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила
мать; для бедной Тани // Все
были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце
есть // И гордость, и прямая честь. // Я вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я
буду век ему верна».
Уже начинал
было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «
Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.