Неточные совпадения
Когда
мать Потемкина, Дарья Васильевна, привезла сына в Москву и посетила с ним приятеля своего покойного мужа, то последний сам предложил
ей поместить Грица — так звали мальчика в родительском доме — у него, не позволив, конечно, даже заикнуться о каком-нибудь вознаграждении.
Ни
она, ни
мать в молодости не были красивыми, они обе брали фигурой, сложением и посадкой.
Когда графине Клавдии или «Клодине», как звала
ее графиня Анна Ивановна, было тринадцать лет, в доме
ее матери появилась княжна Зина, десятилетняя девочка, дочь покойного младшего брата графини, князя Сергея Несвицкого, умершего молодым вдовцом.
Гордая графиня Клодина заметила перемену в князе и, затаив в сердце злобу и ненависть к неожиданной сопернице, первая отстранила от себя намеченного
ее матерью и избранного
ею жениха, объявив
матери, что не любит его и не может сделаться его женой.
— Теперь я все понимаю! — продолжала коварная женщина. — Иван Дементьевич своим самолюбием и своей гордостью погубил две жизни… Он разлучил вас с Зиной и разбил вашу университетскую карьеру… В это время князь сделал предложение… Вы, быть может, не знаете, что сначала
она отказала…
Она, наверное, ждала… вас… Но, так как вы скрывались от
нее,
она с отчаяния послушалась совета моей
матери…
Она, конечно, подумала, что вы никогда не любили
ее.
Потемкин старался узнать, куда именно уехала княгиня Святозарова, и узнав, что
ее родовое имение находится по соседству с маленьким именьицем его
матери, тотчас отписал
ей, прося постараться завести знакомство с княгиней и отписать ему, что бы с
ее сиятельством ни приключилось, держа в секрете это его поручение.
Мать Григория Александровича, Дарья Васильевна, жившая безвыездно в своем именьице, скоро ответила на просьбу сына согласием, а затем описала и первое посещение
ею княгини, которая приняла
ее «милостиво и ласково» и показалась
ей «сущим ангелом».
На самом деле, когда княгиня узнала, что
она готовится вторично быть
матерью, невыразимая радость наполнила
ее сердце.
«Господь меня не оставил, Он нас разлучил, но Он дает каждому из нас по ребенку; через пять месяцев я сделаюсь снова
матерью», — писала
она между прочим.
План Степана Сидоровича относительно подмены ребенка показался
ей не только исполним, но и чрезвычайно удобным в том отношении, что
она всегда будет в состоянии возвратить ребенка его
матери и раскрыть гнусный поступок князя и его слуги. Для всего этого
ей нужно было посоветоваться с сыном, которому
она подробно и опишет все происшедшее здесь и сделает так, как он
ей укажет.
Акулине было объявлено, что барыня берет
ее сына на воспитание и сделает из него «барчонка», что только, конечно, порадовало кормилицу Володи, которая считала себя его родной
матерью.
Бедная
мать при
ней оплакивала смерть своей бедной девочки еще до рождения, недоумевала, как это могло случиться, и положительно разрывала на части сердце Дарьи Васильевны.
Григорий Александрович припал к руке своей
матери и проводил
ее из кабинета до передней, а затем снова вернулся в кабинет.
—
Она турецкая подданная, и
ее мать не согласится отпустить от себя,
она будет жаловаться… — через силу, видимо, побеждая робость, проговорил Степан.
— Жаловаться… на меня кому жаловаться! — крикнул вне себя от гнева князь… — Да будь
она хоть чертова подданная и имей целых три
матери,
она будет моею… то есть
она будет камер-юнгферой моим племянницам, слышал?
—
Ее мать, — продолжал кричать Григорий Александрович, — твоя жена, так ты, как муж, прикажи…
Его
мать, игравшая главную роль в деле похищения его ребенка — ребенка княгини, — продолжал подсказывать ему ревнивый голос, — может, конечно, написать или рассказать сыну обо всей этой грустной истории, тем более для него интересной, что он близко знал одно из
ее действующих лиц — княгиню, был влюблен в
нее и хотя благоразумно воздержался, по
ее словам, даже и от минутного свиданья с
нею наедине, но все еще сохранил о
ней, вероятно, в сердце некоторое воспоминание.
Лета, конечно, наложили на Калисфению-мать свою, увы, непреодолимую печать, но наступившее материнство, казалось, омолодило
ее.
С своей стороны Калисфения Фемистокловна достала себе посажённых отца и
мать тоже из высокопоставленных лиц Петербурга, а потом и шаферов для
нее и для жениха, который не хотел брать из числа своего бывшего крепостного круга.
Мать зато не чаяла в
ней души, и девочка отвечала
ей пылкой привязанностью.
Она унаследовала красоту своей
матери еще более привлекательную, ввиду менее резких штрихов, наложенных на
нее природою.
Калисфения Фемистокловна закусила до боли нижнюю губу и как-то вся даже съежилась. Впрочем, надо сказать, что
она тут же сразу сообразила, что предстоящая карьера
ее дочери может иметь влияние на еще большее улучшение
ее благосостояния. Оскорбленную в своем самолюбии женщину заменила торжествующая за успех своей дочери
мать.
Молодость, красота, сравнительно светский лоск и кое-какое образование, данное
ей матерью, а главное, ласковое отношение к
ней могущественного сына и дяди, сделали то, что Дарья Васильевна обращалась с
ней как с дочерью, а девицы Энгельгардт как с подругою.
Уроки
матери довершили остальное. Дочь
ее оказалась достойной ученицей.
Подготовленная
матерью, посещавшей очень часто свою дочь и беседовавшей с
ней о предназначенной
ей судьбе, Калисфения ждала только мановения руки светлейшего, в которого влюбилась сама до безумия, чтобы сделаться его покорной рабой. Но рабой-властительницей.
Мать вооружила
ее всеми тайнами женской власти, всеми секретами женского могущества.
— Влюблена, ну и Господь с тобой, будь влюблена… твой будет, от тебя не уйдет… — отвечала
ей мать. — Только, смотри, не полюби его сильно…
— И заруби себе на носу, что если всерьез его не полюбишь, то он тебя всегда любить будет, и холить, и нежить, и дарить… а с любовью-то твоей и от ворот поворот укажет. Слушайся
мать,
она тоже ихнего брата насквозь видит…
Калисфения Николаевна действительно развилась за эти годы и была гораздо красивее своей
матери, когда та была в
ее летах.
Разменивавшийся на множество любовных приключений, Потемкин не мог дать
ей того, что требовала
ее страстная животная натура, унаследованная
ею от
матери, всосанная вместе с
ее молоком, развитая этою же
матерью чуть ли не с самого раннего периода зрелости девочки-подростка и подогретая праздностью и окружающей
ее негой.
Надо заметить, что, несмотря на замкнутость жизни молодой Калисфении,
ее мать, все еще мечтавшая о победах над мужскими сердцами, имела обширный круг знакомств среди блестящей молодежи Петербурга.
Осторожно, под покровом величайшей тайны, начались устраиваемые
матерью свиданья с избранными поклонниками
ее дочери.
Чтобы быть справедливым, надо заметить, что Калисфения Николаевна не была посвящена
матерью в финансовую сторону доставляемых
ей ее «доброй маменькой» развлечений.
Увлекшись «потемкинской затворницей», он добился
ее взаимности, не жалея золота для
матери «жар-птицы».
Он открывал
ей новый мир, иной, нежели рисовала
ей ее мать.
Эти и подобные речи своеобразного поклонника увлекали молодую женщину, открывая
ей совершенно новый мир,
она пресытилась уже лекарством, прописанным
ей ее матерью,
ей хотелось новых, неизвестных ощущений.
Хорошо понимая человеческую натуру, он и не ожидал, чтобы полная жизни и сил красавица Калисфения могла довольствоваться его редкими ласками, но, с другой стороны, он был твердо уверен, что
она изменила ему не по собственной инициативе, так как сделала бы это менее умело, что во всей открывавшейся перед ним путем наведенных справок закулисной жизни его любовницы видна опытная рука куртизанки —
ее матери.
Отъезд Щегловского опечалил
ее на какие-нибудь полчаса;
ей, признаться, довольно-таки надоел восторженный поклонник-проповедник, и не говори
мать всегда в его пользу,
она давно бы сама показала ему двери.
Преступная
мать опустила голову. В сопровождении двух солдат
она вышла из дому. У подъезда стояла тройка.
Он передал
ей шкатулку
ее матери и письмо Григорий Александровича.
В этом письме светлейший уведомлял
ее, что ввиду дурного на
нее влияния
ее матери он отправил
ее на вечное заключение в монастырь. «В шкатулке, которая тебе будет передана, находятся деньги и подарки, за которые эта бессовестная женщина продавала твои ласки без твоего ведома. Вот какова твоя
мать, постарайся не быть на
нее похожей, чтобы с тобой не случилось того же», — заключал письмо светлейший.
К чести Калисфении Николаевны надо заметить, что
она сделала жест омерзения, читая эти строки, и они еще более ослабили и вообще не сильное впечатление, которое произвела на дочь судьба
матери.
Об
ее матери он даже не упоминал, как будто
ее никогда и не было на свете.
Кроткие лики Спасителя, Божьей
Матери и святых угодников глядели на
нее, освещенные красноватым отблеском чуть теплившейся лампады.
С летами Калисфения Николаевна Мазараки унаследовала опытность и осторожность своей
матери. Немногие из
ее поклонников решались хвастаться победою.
Бывая с
матерью, князь Василий то задумчиво ходил из угла в угол по мягкому ковру
ее гостиной, то сидел, смотря куда-то вдаль, в видимую ему одному только точку, и нередко совершенно невпопад отвечал на вопросы княгини.
— Мы одни, граф… Вы говорите не в гостиной, не с княгиней Святозаровой, вы говорите с
матерью о
ее сыне… Прошу вас… умоляю… назовите мне
ее…
Получив в дороге письмо княгини, он тотчас же ответил
ей, что
ее сын с честью сражается с неприятелем и вполне достоин имени, которое носит его
мать, и что по окончании кампании он сам привезет его к
ней.
«Которое носит его
мать…» — вспомнилась
ей фраза из письма Потемкина.
— Не обвиняй твоего несчастного отца… Быть может, каждый сильно любящий и дорожащий своею честью человек поступил бы так же, как и он… не обвиняй и
мать… они оба и виноваты и не виноваты… Оба они были жертвою светской интриги… небывалой, возмутительной… Кроме того, возмездие за их поступок уже свершилось… Отец твой окончил жизнь самоубийством… брат вчера убит в дуэли… Ты теперь один, будь опорой, утешителем своей
матери…
Она… святая женщина.