Неточные совпадения
Это, впрочем, не помешало театралам-любителям наполнить сверху донизу Большой театр, бывший в столице еще новинкой, так
как открытие его состоялось 22 сентября 1784 года, то
есть только за семь лет до описываемого нами времени.
Прошло несколько минут, и он не успел еще привести в порядок своих мыслей, выделить их из того хаоса, в который они
были погружены и придать им некоторую стройность, последовательность и определенность,
как в кабинете снова заговорили, вероятно, не подозревая, что перегородка
была чересчур тонка.
На нем
был изображен гвардейский офицер, черты которого
были странным образом поразительно похожи на его собственные, в чем он мог
как нельзя лучше удостовериться, приблизившись к большому зеркалу.
Он решил идти наугад, так
как совершенно не знал ни местности, где он находится, да, впрочем, и это знание мало бы помогло ему, так
как уже известно читателям, он
был в Петербурге первый день.
После смерти Долгорукова, Попов, успевший сделаться известным Потемкину,
как способный, трудолюбивый и деятельный чиновник,
был взят им в правители своей канцелярии и скоро снискал неограниченное доверие князя.
— Послушайте… это что-нибудь да не так; не далее
как несколько часов тому назад я получил официальное донесение о смерти князя, убитого на дуэли, в доме его родителей… Княгиня Зинаида Сергеевна
была здесь не более
как с час времени, желала видеть светлейшего и просить как-нибудь затушить это дело… Она приехала прямо от только что охладевшего трупа сына, горе ее не поддается описанию…
До двенадцатого года он воспитывался в родительском доме, а затем
был отдан в смоленскую семинарию, так
как в Смоленске в то время не
было светских учебных заведений.
Причиной, произведшей роковой поворот во внутреннем мире молодого человека,
была,
как и всегда, женщина.
В официантской сидело постоянно 12 официантов; на кухне
было четырнадцать поваров и огонь никогда не гасился, так
как Анне Ивановне приходила фантазия спросить чего-нибудь закусить не в назначенный час и это случалось зачастую ночью; для обедов и завтраков, у нее,
как и для сна, не
было положенных часов.
Даже место в карете, перед тем
как ей выехать, согревалось тем же способом, и для этого в доме содержалась очень толстая немка, которая за полчаса до выезда садилась в карете на то место, которое потом должна
была занять графиня.
Стол ее
был не менее прихотлив,
как все остальное, и накрывали каждый день на сорок персон.
Целая комната
была занята разными дорогими мехами, привезенными,
как говорили, из Сибири.
Когда графине Клавдии или «Клодине»,
как звала ее графиня Анна Ивановна,
было тринадцать лет, в доме ее матери появилась княжна Зина, десятилетняя девочка, дочь покойного младшего брата графини, князя Сергея Несвицкого, умершего молодым вдовцом.
— Честь и дочь — мои главные сокровища, — сказал Иван Дементьевич, обращаясь к молодому Потемкину. — Ты поступил непорядочно, хотя я убежден, что не умышленно… Ты говорил ей о любви и нарушил ее сердечный покой и за это ты должен
быть наказан.
Как?.. Чтобы меня и мою дочь обвинили в пособничестве к ловле богатой невесты для сына моего друга… Одна эта мысль ужасает меня! Что подумает обо мне ее сиятельство! Она может потребовать от меня отчета… Ты понимаешь это, Гриц, сознаешь ты свою опрометчивость?
— Ты вздыхаешь, ты страдаешь при этой мысли, — продолжал старик, — но подумай только,
как бессмысленна твоя любовь. Княжна Несвицкая — богачка, никогда не может
быть твоей женой, женой теперь еще школьника, а впоследствии, в лучшем случае, гвардейского офицера с несколькими десятками душ за душою…
Будь благоразумен… Соберись с силами,
будь честен и забудь…
Снова,
как во дни раннего детства, в его голове застыла мысль: «Хочу
быть министром».
Можно
было подумать, что он переродился, но, увы, не в пользу жены, — ее он
как бы даже не замечал.
Цель графини Клодины
была достигнута, она переехала с мужем в Петербург и, так же,
как княгиня Святозарова, сделалась статс-дамой при дворе императрицы.
Графиня Клодина следила за ними во все глаза. Это
было в гостиной. Она видела,
как они оба смутились и растерялись. Княгиня побледнела при виде молодого офицера и, едва, поклонившись, вышла в другую комнату.
— Я чувствую, что не могу совладеть с собой… О, говорите,
как вы могли узнать тайну, которую я сам от себя скрывал… Может
быть, она сама вам сказала?..
— Теперь я все понимаю! — продолжала коварная женщина. — Иван Дементьевич своим самолюбием и своей гордостью погубил две жизни… Он разлучил вас с Зиной и разбил вашу университетскую карьеру… В это время князь сделал предложение… Вы,
быть может, не знаете, что сначала она отказала… Она, наверное, ждала… вас… Но, так
как вы скрывались от нее, она с отчаяния послушалась совета моей матери… Она, конечно, подумала, что вы никогда не любили ее.
— Я
буду с ним говорить! — повторила княгиня. — Но где и
как?
— Так пусть это
будет завтра, послезавтра,
как можно скорей.
После ее смерти, муж оставил его
как он
есть, но, конечно, ремонтировал, оттого он и выглядывает почти новым.
— Но если это правда! — прошептал он. — У меня нет врагов! И притом этот подробный адрес… Нет, это, должно
быть, правда… Она не любит меня… О, позор, позор! Обманут, обманут ею… О, несчастная, презренная женщина… Ничто не удержало ее, бесстыдную, от преступной страсти — даже мысль о своем ребенке не могла спасти ее! Она украла мою честь и покрыла позором мое имя и колыбель своего ребенка… А я… я любил ее так искренно… Я все еще люблю ее и теперь!.. О,
как справедливо
было мое подозрение… Это ужасно, ужасно!
«
Быть может, я поступаю нехорошо, но я делаю так,
как подсказывает мне моя совесть!» — подумала княгиня.
Лицо князя Андрея Павловича страшно изменилось. Он
был бледен,
как полотно, губы его дрожали. В руке у него
был пистолет. Он прямо подошел к молодому офицеру.
Напряженные с того момента,
как она очутилась в карете и вспомнила все, нервы не выдержали, и она должна
была найти исход в слезах, крупными каплями катившихся из глаз несчастной женщины.
— Мне страшно слышать от вас такие речи. Если я вас не упрекаю, если я не требую от вас отчета в поругании моего имени, то вы должны
были молчать так же,
как и я. Тот не преступник, кто защищает свою честь. Я убил негодяя!..
Как громом из ясного, безоблачного неба
был поражен Григорий Александрович Потемкин при известии о смерти своего друга и посланника Костогорова.
К
каким последствиям могло привести в лучшем случае эти свидание? Сделаться любовником княгини. Жить постоянно под страхом светского скандала. Каждую минуту на самом деле готовить гибель себе и ей! То чувство, которое он питал к ней в своем сердце,
было первою чистою юношескою любовью, далеко не жаждущею обладания. Ему даже показалось, что обладание ею низведет ее с того пьедестала, на котором она стояла в его воображении, поклонение заменится страстью, кумир
будет повержен на землю.
Евгений Иванович Костогоров
был признан самоубийцей и,
как таковой, при строгости тогдашних духовных властей,
был лишен церковного погребения.
Товарищи покойного, в числе которых
был и бледный
как смерть Потемкин, проводили тело Костогорова за черту Смоленского кладбища и неотпетое опустили в одинокую среди поля могилу.
Злоба
была действительно бессильна, так
как на другой день после самоубийства Костогорова графиня уехала из Петербурга,
как говорят, в Москву, к своей матери, об опасной болезни которой получила будто бы известие.
Мы не
будем рассказывать эти, подчас довольно пошлые вариации светских сплетен, так
как все они
были далеки от той истины, которую мы, по праву бытописателя, открыли перед нашими читателями; скажем лишь, что эти толки заняли около месяца, срок громадный для скучающих одним и тем же известием и жаждущих новизны светских кумушек.
Письмо княгини, в том виде, в
каком оно
было написано, возбудило в князе Андрее Павловиче снова лишь сомнение и ревность.
Правила
были следующие: 1) оставить все чины вне дверей, равномерно
как и шляпы, а наипаче шпаги; 2) местничество и спесь оставить тоже у дверей; 3)
быть веселым, однако ничего не портить, не ломать, не грызть; 4) садиться, стоять, ходить,
как заблагорассудится, не смотря ни на кого; 5) говорить умеренно и не очень громко, дабы у прочих головы не заболели; 6) спорить без сердца и горячности; 7) не вздыхать и не зевать; 8) во всяких затеях другим не препятствовать; 9) кушать сладко и вкусно, а
пить с умеренностью, дабы всякий мог найти свои ноги для выхода из дверей; 10) сору из избы не выносить, а что войдет в одно ухо, то бы вышло в другое прежде, нежели выступит из дверей.
Сперва он занимал казначейскую должность и надзирал за шитьем казенных мундиров; затем заседал за обер-прокурорским столом в святейшем синоде, «дабы слушанием, читанием и собственным сочинением текущих резолюций навыкам
быть способным и искусным к сему месту», —
как сказано в указе синоду.
Григорий Александрович, в котором принимала участие сама императрица, конечно,
был во всех этих домах желанным гостем. Он
был на дружеской ноге с братьями Орловыми, из которых Григорий не называл его иначе
как «тезкой». Впрочем, отношения этих знаменитых братьев, Алексея и Григория, к Потемкину не
были искренни. Они,
как умные люди, предвидели его возвышение, в душе завидовали ему и в тайне интриговали.
Он примирился с необходимостью и,
как утопающий хватается за соломинку, схватился за мысль, что,
быть может, эта чаша пройдет мимо него.
Степан выехал из Петербурга на почтовых, и послушный приказанию своего барина, не жалел на водку ямщикам и потому несся,
как принято
было называть в то время, «по-курьерски».
С другой стороны, Степану
был дорог князь Андрей Павлович. Он любил его не только
как своего барина, а
как товарища детства, друга, родного человека. Для него он готов
был на все. Он обещал оправдать его доверие и… оправдать его, хотя бы за это ему пришлось поплатиться гееной огненной.
Но кроме этой «геены», которая в уме Степана стала представляться для него неизбежной, но с которой он, в силу своей любви к князю, почти примирился,
есть и другой суд, суд земной, суд более близкий, суд, который
будет вместе с тем означать, что поручение им неисполнено, так
как если он
будет уличен в краже ребенка, права последнего
будут восстановлены.
Усадьба,
как мы знаем, отстояла от именья княгини всего в двух верстах и несомненно
была совершенно пригодна для целей княжеского камердинера.
В этом домике все
было по-старому,
как будто жизнь, вошедшая в него в начале восемнадцатого века, забылась в нем и оцепенела; мебель, домашняя утварь, прислуга и, наконец, сама Дарья Васильевна, в ее шлафроке на вате и чепце с широкими оборками — все носило на себе печать чего-то, существовавшего десятки лет без малейшего изменения, старого, но не стареющего.
Как Емельяныч, так и Петровна любили
выпить; оба они
были одарены большими носами; оба
были стары и нежно любили друг друга.
Старушка, жившая далеко не в большом достатке, при тридцати душах крестьян и двух десятинах земли,
была очень обрадована свалившимися с неба деньгам и не знала,
как угодить и куда посадить тароватого гостя.
Последняя, избалованная в столице, до смерти скучала в «медвежьей берлоге»,
как она называла княжеское имение, где
было одно «сиволапое мужичье», с которым, по ее мнению, ей даже говорить не пристало.
— Да
как же это… живого-то ребенка, да украсть?.. Ведь там, окромя меня, прислуга
есть… Неровен час, попадешься — под плетьми умрешь… — недоумевала Аннушка.