Неточные совпадения
— Подожди… не лучше ли написать ему несколько извинительных слов… Ведь он, кажется, молод, в нем должна
быть известная доля деликатности; он не захочет с досады погубить меня,
да и к тому же на самом деле издали можно
было ошибиться…
Он решил идти наугад, так как совершенно не знал ни местности, где он находится,
да, впрочем, и это знание мало бы помогло ему, так как уже известно читателям, он
был в Петербурге первый день.
— Послушайте… это что-нибудь
да не так; не далее как несколько часов тому назад я получил официальное донесение о смерти князя, убитого на дуэли, в доме его родителей… Княгиня Зинаида Сергеевна
была здесь не более как с час времени, желала видеть светлейшего и просить как-нибудь затушить это дело… Она приехала прямо от только что охладевшего трупа сына, горе ее не поддается описанию…
— Бог милостив, ваше сиятельство, все благополучно… и чему
быть неблагополучному… тишь у нас,
да гладь,
да Божья благодать!..
—
Да как же это… живого-то ребенка,
да украсть?.. Ведь там, окромя меня, прислуга
есть… Неровен час, попадешься — под плетьми умрешь… — недоумевала Аннушка.
Он уехал в действующую армию, не расплатившись,
да и по приезде снова в Петербург принужден
был забирать в долг у того же Яковкина, так как денег у него
было мало.
Впрочем, Акулине не пришлось долго радоваться на своего ненаглядного сыночка, такого красивого
да нежного, точно впрямь «барчонка», она умерла в тифозной горячке, когда Володе
был третий год в исходе.
Сказать правду, надо возвратить деньги, а между тем Степан, сэкономивший от своей первой поездки несколько тысяч, стал уже одержим незнакомым ему ранее чувством стяжания,
да кроме того, эти деньги давали ему возможность осуществить давно лелеянную им мечту: эти деньги давали ему в руки обладание женщиной, образ которой все чаще и чаще стал носиться в его воображении, но которая для него, крепостного человека,
была недостижима.
— Как с чего… Вот и нынче заговорила со мной о своей девочке… «Кабы, — говорит она, — жива
была, играла бы теперь с Васей, — красные бы
были дети…» А мне каково слушать
да знать,
да сказать не сметь…
—
Да, тебе… Теперь за тебя какую ни на
есть заморскую принцессу выдадут… молодую, красивую…
Умный и сметливый, он держался в различных ресторанах и кондитерских особняком, не заводя знакомств и не втираясь в компании.
Пил он очень мало, а потому и знакомства под пьяную руку сделать не мог,
да и бывал прежде в подобных местах чрезвычайно редко.
Он
был очень осторожен. Он как бы вскользь только говорил о себе, сказал, что он купец, имел торговлю бакалеей в одном из больших губернских городов,
да передал дело брату. В Петербург приехал присмотреться, нельзя ли какое-нибудь дело открыть в столице.
—
Да вот, надумал
было с вами в компании дело вести… Сами вы вечор говорили мне, что можно дело расширить,
да только вам без мужчины трудно… Положиться нельзя на чужого…
— Что я сам… Не моя
была воля, княжеская…
Да ведь сказать правду, вас ведь я не силком тянул…
— Никак нет-с… У меня кое-какие деньжонки
есть, в общее дело пустим…
да кроме того полюбили мы очень друг друга.
— Ступай, — сказал он затем генералу, —
да прошу впредь вздору не болтать, а покрепче держаться за меня, иначе может
быть худо.
«Только напрасно его светлость с ним церемонится… И так пикнуть бы не смел у меня… За счастье должен почесть, холоп! Тогда я кондитерскую продам, ну ее… Одно беспокойство… На серебре
да на золоте
буду есть… И красавец он писаный… Тогда, как я близко поглядела на него, у меня все поджилки затрепетали… Не молода я… Ну
да что же, умный мужчина завсегда понимает, что женщина в летах не в пример лучше зеленой девчонки…» — продолжала мечтать она.
— Ну и глуп же ты, посмотрю я на тебя;
да от нас с тобой тогда мокро
будет, понимаешь…
— Жаль… Ах, вахлак, вахлак… Такая ей судьба выходит… Моих советов слушаться
будет… так заберет его в руки, что отдай все,
да мало… а он жаль…
Сколько славно приобретение, столько вам
будет стыда и укоризны от потомства, которое при каждых хлопотах скажет: вот, она могла,
да не хотела, или упустила.
—
Да то, что женщина, которая ихнего брата полюбит, ни в грош ими не ставится; им надо, чтобы играли с ними в любовь, а ежели какая из нашей сестры по глупости
да всерьез к ним привяжется, пиши аминь всему делу… Мужчина такой помыкать начнет,
да потом и бросит, как ненужную тряпку… Помни это и люби только самое себя… Чай, если бы он, такой красивый
да статный, не светлейшим бы
был, а служил бы у нас в кондитерской, ведь не влюбилась бы в него?..
—
Да если бы он тебя так не холил, подарков бы не дарил, а норовил бы с тебя взять… Мил бы он тебе
был?
—
Да,
да… смерть… — повторил он, заставив себя успокоиться и движением головы сбрасывая с ресниц последние слезы, а
быть может, и отгоняя иные мысли. — Это возмездие…
«Наш сын жив, — повторила она слова письма. — Ну
да, конечно, он жив, если он говорит о Васе. Но о ком же другом он мог говорить… Другого сына у меня не
было…
была дочь… она умерла… Что же это значит?..»
«Тоскует, мечется, сама не знает чего хочет! — соображала она. — Знаем мы эту тоску, сами в молодости тосковали… Не углядишь за молодой бабой, бросится на шею какому-нибудь первому встречному, ни ей корысти, ни мне прибыли,
да и вляпается перед светлейшим как кур в ощип… Сживет со свету тогда он и ее, и меня… Много ли нам перед ним надо… Давнул пальцем — и только мокренько
будет…»
Щегловский понял, что кроется под этим поручением, и
был рад, что отделается лишь временным удалением из Петербурга,
да еще с таким лестным поручением.
Старайся его скорее оборотить в наступательное, тогда тебе,
да и всем легче
будет, и больных тогда
будет менее; не все на одном месте
будут».
—
Да с майского большого жука
будут.
Василий Романович должен
был вскоре выступить, взять сокровища не
было возможности,
да и
было опасно.
— Хорошо, — сказал Григорий Александрович, —
да не забудь: через шесть месяцев он аудитор с заслугою на подпоручий чин. Вот, — продолжал князь, обращаясь к Яковкину, — и отец твой сержант, а после
будет и офицер.
— Доводиться-то никак не доводится, а грамоте я его обучал мальчонком, за уши, бывало, дирал, за милую душу, хлестко дирал, ленив
да строптив
был, постреленок…
— Ну и очень хорошо! А ты за этим каждое утро наблюдай,
да аккуратно мне доноси. Жалованье же тебе
будет производиться из моих доходов. Теперь ступай.
—
Да так; рассказал он мне, что как доктора-то его к смерти приговорили, он это услыхал, и грусть на него в те поры напала, кому его капитал достанется. А
было у него в ладанке, на кресте, пятьсот рублей — все четвертными бумажками — зашито. И порешил он их съесть; мед-то ему дали, он их изорвал, смешал с ним,
да и слопал, прости, Господи!
— Земляк его, матушка, опосля в больницу приходил, порассказал… Сироту, младенца, покойный, вишь, обидел… обобрал то
есть… Господами
был его жене на пропитание отдан, не в законе эти деньги прикарманил как в побывку ходил, от жены отобрал, а ребенок-то захирел,
да и помер…
После того
было еще четверо детей — три мальчика и одна девочка, и все они умирали, не дожив до году, только последняя девочка жила до семи лет… жила бы и до сих пор, здоровая
была такая,
да ее забодала корова.
«Легче
будет ему,
да обесится жернов осельный на вые его и потонет в пучине морской, — припомнились ей вдруг слова Анфисы. — вот что ожидает того, кто обидит единого из малых сих».
— На помин-то души муженька расщедрилась…
да только вряд ли замолят… скаред
был покойничек, не тем
будь помянут, царство ему небесное, — вставляли лишь некоторые ядовитое замечание, узнав об обильной милостыне, розданной Анной Филатьевной.
— Тебя, Анфисушка, только тебя одну и благодарить мне надо… Не
будь тебя, коснела бы я в этом скаредстве, не видела бы вокруг себя лиц радостных… Не
была бы, хоть на минуту,
да счастлива…
— Бог и послал тебя мне, Анфисушка… Не расскажи ты мне про этого несчастного солдатика, может ничего такого, что теперь случилось, и не
было, а теперь у меня с души точно тяжесть какая скатилася, а как исповедаюсь с тобой вместе перед княгинюшкой, паду ей в ноги, ангельской душеньке,
да простит она меня, окаянную, и совсем легко
будет… Силы
будут остатные дни послужить Господу…
— Это просьба не из больших, княгиня… Прикажите вашему шалуну
быть у меня завтра вечером,
да скажите ему, чтобы он
был со мной посмелее… Все уладится как нельзя лучше…
Да и что он мог возразить. Потемкин
был прав. Он ведь знал, что Калисфения его содержанка. Ухаживая за ней, он совершал кражу.
Галочкина действительно страшно изменилась, особенно за время, которое ее не видала княгиня Святозарова, а она не видала ее более года,
да и ранее Аннушка лишь изредка посещала свою бывшую госпожу, которой она
была так много обязана и которой она отплатила такой черной неблагодарностью.
— С чего же ты, Аннушка, уж так убиваешься, все под Богом ходим, в животе и смерти Бог волен, я ведь вот тоже мужа потеряла, еще страшней
было,
да не прогневала Господа ропотом… — обратилась Зинаида Сергеевна снова к Анне Филатьевне.
— По церквам
да по монастырям раздала на помин души покойничка… Виктор Сергеевич, царство ему небесное, не тем
будь помянут, закладами занимался, так все залоги даром раздала… Деньги же, что за дом выручила, с собой несем… по святым местам
да по дальним монастырям раздадим… — продолжала неспешно старуха.
—
Да изволите видеть, в турецком языке
есть слова, имеющие двойное значение: утвердительное и отрицательное, смотря потому, бывает поставлена над ним точка или нет…
«Мне странно, что в присутствии моем делают движения без моего приказания пехотой и конницей… Извольте меня уведомить, что у вас происходить
будет,
да не так, что даже не прислали мне сказать о движении вперед».
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; //
Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё
да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.