«Помочь
хотел девушке, полечить голубушку, и то старик задумался, как допустить меня, окаянного, в ее светлицу честную, а вот Яшку-то, бывало, частенько зовут, потешал он ее и сенных девушек… — снова начал думать Ермак Тимофеевич. — Указывают, значит, чтобы знал свое место, а я еще в родню норовлю залезть… Затейник!»
Неточные совпадения
Вторая горница, тоже большая, но несколько меньше первой, служила местом отдохновения Ксении Яковлевны, когда она
захотела бы остаться одна или же провести время в задушевной беседе с одной из своих наиболее любимых сенных
девушек. Стены этой горницы были обиты заморским бархатом бирюзового цвета, столы были красного дерева и того же дерева лавки с мягкими подушками, покрытыми дорогими звериными шкурами.
— Так вот я и
хотел попытать насчет
девушки, — с едва заметной дрожью в голосе сказал Ермак Тимофеевич.
«Яшка! — остановился он на известном уже читателю виртуозе на балалайке, красивом, дотошном парне. — Он это дело лучше оборудует, — стал размышлять Строганов. — Парень и из себя видный, да и языка ему не занимать стать. Забавляет он, развлекает Аксюшу и ее сенных
девушек, да вот Антиповна бает, что надоел он ей, не
хочет его слушать… Приедет, в новинку будет…»
— Поведал,
девушка, поведал, для того я и повидать-то тебя
хотел, а ты на помине легка и шасть в дверь… — радостно заговорил Ермак.
— Коли петь,
девушки,
хотите, так Ксения Яковлевна сказала, чтобы пели, только повеселей какую-нибудь песню…
— Есть тот грех, — тихо ответил Ермак Тимофеевич, — урывками да поладили… Коли
хотел начать речь со мной о ней, сам, значит, смекнул, что полонила меня
девушка, а я уж как люблю ее, жизни не хватит рассказать любовь эту.
— А к тому, что
хотела я ему сватать какую ни на есть из твоих сенных
девушек, да и брякнула о том Семену Аникичу, а он мне в ответ: Ермака-де оженить нельзя, так как он волк, сам говорил мне. Как его ни корми, он все в лес глядит.
Антиповна с сенными
девушками, бывшая в рукодельной,
хотя и встала, чтобы поклониться вошедшим, но недовольно покосилась на них.
— Повторяю, мало ты любишь меня… В поход я пойду, обручившись с тобой, а ведь тебе ведомо, что мне надо заслужить царское прощение. Не
хочу я вести тебя, мою лапушку, к алтарю непрощенным разбойником, да и не поведу. Умру лучше, так и знай. Люблю я тебя больше жизни и не
хочу на тебя пятно позора класть. Поняла меня,
девушка?
— Вскорости мы с тобой обручимся. Значит, ты, моя невеста нареченная, веселая должна быть и радостная. Прикажи своим сенным
девушкам песни петь веселые, свадебные, величать тебя и меня прикажи… А ты слезы лить задумала, точно
хочешь, чтобы надо мною беда приключилась.
Во саду ли, в огороде
девушка гуляла,
Невеличка, круглоличка, румяное личико.
За ней ходит, за ней бродит удалой молодец,
За ней носит, за ней носит дороги подарки,
Дороги подарки, кумач да китайки,
Кумачу я не
хочу, китайки не надо!
Ксения Яковлевна Строганова приняла дорогого гостя во второй горнице своей светлицы вместе с Домашей, окруженная всеми своими сенными
девушками. Она
хотела доставить им возможность всем слышать об оказанном в Москве почете посольству Ермака Тимофеевича — своего будущего мужа. Тут же была и умиленная Антиповна.
И даже после отъезда, после отслуженного напутственного молебна,
хотя молодая женщина и горько плакала и сенные
девушки почти насильно оторвали ее от Ермака Тимофеевича — так крепко обвила она руками его шею и замерла в слезах на его груди, — Ксения собрала все свое мужество и вместе со всеми молча стояла у окна и глядела, как уезжал ее муж во главе отряда.
Теперь Дуне и Дорушке приходилось петь на клиросе, вернее, подтягивать подругам, так как никакого голоса не было ни у той, ни у другой. Фимочка сердился в этот вечер меньше,
хотя девушки, рассеянные донельзя предстоявшим им на завтра отъездом, фальшивили как никогда.
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты
хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня
девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
— Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да и тотчас отстал, потому что не
хочу жениться, а компрометировать
девушку не в моих правилах.
Это была
девушка… впрочем, она мне даже нравилась…
хотя я и не был влюблен… одним словом, молодость, то есть я
хочу сказать, что хозяйка мне делала тогда много кредиту и я вел отчасти такую жизнь… я очень был легкомыслен…
— Нечего и говорить, что вы храбрая
девушка. Ей-богу, я думал, что вы попросите господина Разумихина сопровождать вас сюда. Но его ни с вами, ни кругом вас не было, я таки смотрел: это отважно,
хотели, значит, пощадить Родиона Романыча. Впрочем, в вас все божественно… Что же касается до вашего брата, то что я вам скажу? Вы сейчас его видели сами. Каков?
Он подошел к столу, взял одну толстую запыленную книгу, развернул ее и вынул заложенный между листами маленький портретик, акварелью, на слоновой кости. Это был портрет хозяйкиной дочери, его бывшей невесты, умершей в горячке, той самой странной
девушки, которая
хотела идти в монастырь. С минуту он всматривался в это выразительное и болезненное личико, поцеловал портрет и передал Дунечке.