Особенно трудным выдался день 29 июня, когда Ермакова флотилия была задержана в
узком месте Тобола, у Караульного Яра, железными цепями, протянутыми поперек реки.
Следующее скопище остяков оказалось в
узком месте реки Иртыш, выше впадения в оный реки Цангалы, и было разогнано несколькими выстрелами из ружей. Это дало возможность казакам проплыть до Нарымского городка, в котором они собрали ясак и 9 мая поплыли в Колтуховские волости.
Неточные совпадения
Люди между тем шли по направлению к указанному
месту их будущего поселка. Все они были, как мы
уже сказали, молодец к молодцу, высокие, рослые, с открытыми, чисто русскими лицами, полными выражения отваги, презрения к смерти, но не зверства и злобы, что несомненно как тогда, так и теперь предполагалось в разбойниках, хотя, как мы
уже имели случай заметить, с представлением о разбойнике соединялся менее страх, чем сожаление.
Когда наступила зима, поля и горы покрылись снегом, он
уже здесь, в запермском крае, увидел то
место, которое видел во сне: снег, а деревья зеленые.
Но Яков и не думал бежать. Он стоял как пригвожденный к
месту. Страх перед этим лихим из лихих людей — грозным Ермаком, раз
уже закравшись в его душу, как-то разом охватил все его существо.
Под покровом окончательно сгустившихся сумерек Ермак Тимофеевич повел своих молодцов из поселка к тому
месту, где, по словам
уже отправившегося в рай татарина, скрывались в засаде дерзкие кочевники.
И Ермак Тимофеевич подробно рассказал Семену Иоаникиевичу все, что
уже известно читателям о захвате на
месте битвы женщины, которая назвалась Пимой и Мариулой.
— У, егоза, глаз, што ли, у тебя нету… — проворчала старуха, но девушка
уж была на своем
месте за пяльцами.
— Да
уж так, слышал я от старожилов здешних
мест еще у Строгановых, — сказал Иван Иванович.
Людям дали позавтракать и тогда только начали рассаживаться в челны. И вскоре двинулись по Серебрянке.
Узкая речка бесшумно несла свои воды между высокими утесистыми берегами. Скалы, покрытые густою растительностью, казалось, надвигались друг на друга с обеих сторон. В одном
месте ветви кедров густо сплелись между собою, образовав на довольно большом пространстве естественный туннель, в который не проникал ни один луч солнца. Было так темно, что стало жутко даже ко всему привыкшей Ермаковой дружине.
Довольно быстро двигались челны Ермаковой дружины по быстроводной Туре. Было
уже за полдень, когда наши удальцы достигли того
места, где река делала новый крутой поворот.
— Ох, и думать об этом боюсь я, девушка…
Уж сколько времени как уехал Иван Иванович, да и воевода московский, чай, давно
уже на
место прибыл, а Ермака Тимофеевича нет как нет. Запропастился он, где и отчего, неведомо, не хуже, как надысь твой Яков, — заметила Строганова.
Или просто жаль оставлять отогретое
уже место на людской кухне под тулупом, близ печи, да щей с городским мягким пирогом, с тем чтобы вновь тащиться под дождь, и слякоть, и всякую дорожную невзгоду?
Да и летом пролив ненадежен: в самом
узком месте, между мысами Погоби и Лазарева, он не шире шести-семи верст, а в тихую, ясную погоду нетрудно переплыть на плохой гиляцкой лодке и сто верст.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они
места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Не влюблена ль она?» — «В кого же? // Буянов сватался: отказ. // Ивану Петушкову — тоже. // Гусар Пыхтин гостил у нас; //
Уж как он Танею прельщался, // Как мелким бесом рассыпался! // Я думала: пойдет авось; // Куда! и снова дело врозь». — // «Что ж, матушка? за чем же стало? // В Москву, на ярманку невест! // Там, слышно, много праздных
мест» — // «Ох, мой отец! доходу мало». — // «Довольно для одной зимы, // Не то
уж дам хоть я взаймы».
Они дорогой самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // — Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь // Ты как-то больше. — «Нет, равно. // Однако в поле
уж темно; // Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! // Какие глупые
места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.
Во дни веселий и желаний // Я был от балов без ума: // Верней нет
места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; // Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что
уж давно я не грешу.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой
уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.