Неточные совпадения
Фрейлина Якобина Менгден была высокая, стройная девушка
с пышно, по моде того времени, причесанными белокурыми волосами, окаймлявшими красивое и выразительное лицо
с правильными чертами; нежный румянец на матовой белой коже придавал
этому лицу какое-то детское и несколько кукольное выражение, но синие глаза, загоравшиеся
порой мимолетным огоньком, а
порой заволакивавшиеся дымкой грусти, и чуть заметные складочки у висков говорили иное.
— За деньгами дело не станет… Деньги будут… — уверенно сказал маркиз. — Я на
этих днях постараюсь увидеть цесаревну и поговорю
с ней, но только наедине, чего мне до сих
пор, к сожалению, не удавалось.
— Я чувствую, — сказала она маркизу, — еще до сих
пор подхваченной себя каким-то вихрем… Что скажут теперь наши добрые друзья англичане? —
с живостью перебила она себя. — Есть еще один человек, на которого мне было бы интересно взглянуть, —
это австрийский посланник Ботта. Я полагаю, что не ошибусь, если скажу вам, что он будет в некотором затруднении; однако же он не прав, потому что найдет меня как нельзя более расположенной дать ему 30 тысяч подкрепления.
— А до тех
пор мы
с тобой будем видеться ежедневно. Завтра в
этот же час будь у пруда, но один, чтобы нам не мешали. Ведь ты придешь, Ося?
Отцы Лысенко и Зиновьева
с давних
пор были в дружеских отношениях. Как соседи по имениям, они часто виделись. Дети их росли вместе, и множество общих интересов делали все крепче
эту дружескую связь. Так как они обладали весьма небольшим состоянием, то сыновьям их пришлось по окончании ученья самостоятельно пролагать себе дорогу в жизни. Иван Осипович и Сергей Семенович так и сделали.
Весь необузданный, страстный темперамент юноши вылился в
этих словах. Неприятный огонь снова пылал в его глазах, руки были сжаты в кулаки. Он дрожал всем телом под влиянием дикого
порыва возмущения. Очевидно, он решился начать борьбу
с отцом, которого прежде так боялся. Но взрыва гнева отца, которого ожидал сын, не последовало. Иван Осипович смотрел на него серьезно и молчал
с выражением немого упрека по взгляде.
Мальчик, уже собиравшийся идти, вдруг остановился. Слова отца снова напомнили ему то, о чем он было совсем забыл в последние полчаса, — гнет ненавистной службы, опять ожидавшей его. До сих
пор он не смел открыто высказывать свое отвращение к ней, но
этот час безвозвратно унес
с собою всю его робость перед отцом, а
с нею сорвалась и печать молчания
с его уст. Следуя вдохновению минуты, он воскликнул и снова обвил руками шею отца.
— Позволь мне не быть военным, отец! Я не люблю дела, которому ты меня посвятил, и никогда не полюблю его. Если до сих
пор я покорялся твоей воле, то лишь
с отвращением,
с затаенным гневом; я чувствовал себя безгранично несчастным, только не смел признаться тебе в
этом.
Наряду
с этим при дворе интриги были в полном разгаре. Никогда до сих
пор не представлялось такого простора для всяких мелких доносов, наушничества, пронырства и каверз. Первую роль играли женщины: Мавра Егоровна Шувалова, Анна Карловна Воронцова, Настасья Михайловна Измайлова и другие.
— Вот
с тех
пор, как ты мне сказала об
этом князе, я начала думать…
— Теперь, когда он приедет, надо быть
с ним любезной, но сдержанной… Надо помнить, что ты взрослая девушка, невеста. До сих
пор мне не было необходимости говорить тебе об
этом, так как не было человека, который бы мог претендовать на твою руку, а теперь, не скрою от тебя, я
с удовольствием увидала бы тебя княгиней Луговой.
Таня
с некоторых только
пор, а именно со времени начавшихся в Зиновьеве надежд на молодого князя Лугового, стала титуловать свою молодую госпожу, особенно как-то подчеркивая
этот титул. Княжна Людмила Васильевна запрещала ей
это, и Таня подчинялась в обыкновенные дни и звала ее просто Людмила Васильевна, но когда бывали гости и несколько дней после их визитов Татьяна, будучи в дурном расположении духа, умышленно не исполняла просьбу своей госпожи и каждую минуту звала ее «ваше сиятельство».
На первых-то
порах проклял я ее, бабу-то непутевую, а потом, как сердце спало, жалость меня по ней есть начала, до сей
поры люблю я ее, а
эту княгиню
с отродьем ее, княжной, ненавижу…
Князь Сергей Сергеевич в коротких словах передал княгине Вассе Семеновне свой вчерашний разговор
с отцом Николаем. Княгиня Полторацкая была одна из самых ярых почитательниц луговского священника, а потому для нее участие отца Николая в казавшейся ей до сих
пор безумной затее князя Лугового делало
эту затею совершенно иной, освещало ее действительно в смысле почти богоугодного дела.
Это был красивый, высокий, статный блондин,
с темно-синими большими бархатными глазами, всегда смотревшими весело и ласково. Вместе
с князем Луговым он воспитывался в корпусе, вместе вышел в офицеры и вместе
с ним вращался в придворных сферах Петербурга, деля успех у светских красавиц. До сих
пор у приятелей были разные вкусы, и женщины не являлись для них тем классическим «яблоком раздора», способным не только ослабить, но и прямо порвать узы мужской дружбы.
— В одном я даю тебе слово, что до тех
пор, пока ты сам не откажешься от нее и не скажешь об
этом мне, я не подам тебе повода ревновать ко мне… Коли хочешь, я даже буду избегать
с ней встречи.
По преданию известно, что находящаяся в
этом храме икона
с древних времен составляла собственность, цареградских патриархов, и один из них, святой Афанасий, посетив в 1656 году царя Алексея Михайловича в Москве, поднес ему
эту икону, и она
с тех
пор находилась во дворце, благоговейно почитаемая и называвшаяся фамильною.
Несмотря на то что, как мы знаем, он отдал свою судьбу всецело в руки Провидения, князь не мог все же забыть, что
эта холодно и
порою даже надменно обращавшаяся
с ним петербургская красавица несколько месяцев тому назад была влюбленной в него провинциальной девушкой, давшей ему согласие на брак, согласие, усугубленное благословением ее покойной матери.
— На
этот раз, пожалуй, вы правы, княжна, —
с неслыханною ею до сих
пор резкостью тона отвечал он.
Нервы княжны дошли до страшного напряжения.
Это ожидание сделалось для нее невыносимой пыткой.
Порой ей казалось, что она была бы счастливее, если бы преступление ее было бы уже открыто и она сидела бы в каземате, искупляя наказанием свою вину. Угрызения совести вдруг проснулись в ней
с ужасающею силою. Все окружающее, обстановка, люди, напоминало ей об ее преступлении.
«Ты сама пошла к нему. Ты слушала его дьявольский шепот
с чувством злобного удовольствия. Ты испугалась только в последний момент, накануне дня, выбранного для убийства, когда отступление было действительно невозможно, и, наконец, ты до сих
пор пользуешься плодами
этого преступления».
Татьяне самой приходило на ум послать записку к графу Иосифу Яновичу Свянторжецкому, но она не решалась.
Это будет уже окончательная сдача себя в его власть, а она еще думала бороться. Ей
порой приходило на ум, что Никиту просто захватили врасплох, а он
с перепугу во всем сознался и что таким только образом граф получил сведения о ее самозванстве и совершенном преступлении.
Если бы мог он заподозрить, что при таких же условиях получил
этот же ключ граф Иосиф Янович Свянторжецкий, хотя, как мы видели, его свидания
с княжной до сих
пор носили несколько иной, далеко не нежный характер.
Порой он решал
этот вопрос утвердительно, а
порой ему казалось, что
эта страсть за несколько часов перед смертью должна заключать в себе нечто волшебное — что
это именно будет апофеозом страсти. Насладиться обладанием женщины при таких условиях можно только один раз, оно,
это обладание, несомненно, пресытит, и повторение его не будет иметь и тени сходства
с этими первыми невообразимой прелести минутами.
Во время кратковременного пребывания Ивана Осиповича в Петербурге его сын, под именем графа Свянторжецкого, раза два встречался
с ним во дворце, но удачно избегал представления, хотя до сих
пор не может забыть взгляд, полный презрительного сожаления, которым однажды обвел его
этот заслуженный, почитаемый всеми, начиная
с императрицы и кончая последним солдатом, генерал.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих
пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И
этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно
это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень //
С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная
пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то
с Ольгой стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла
пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где
этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
В начале моего романа // (Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, // Я занялся воспоминаньем // О ножках мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! //
С изменой юности моей //
Пора мне сделаться умней, // В делах и в слоге поправляться, // И
эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.
— Да как сколько? Многие умирали
с тех
пор, — сказал приказчик и при
этом икнул, заслонив рот слегка рукою, наподобие щитка.