Неточные совпадения
В память этого события над церковью в Перове и церковью Воскресения в Барашах, которая была роскошно обновлена императрицей, поставлены были над крестами вызолоченные императорские короны, а
на месте, где находился дом священника, возведены были, по ее же приказанию,
графом Разумовским богатые палаты, подаренные Елизаветой Петровной Разумовскому. Теперь там помещается 4-я гимназия.
Для того чтобы совершенно успокоиться, по крайней мере, насколько это было возможно, ему надо было переменить
место. Он отдал приказание готовиться к отъезду, который назначил
на завтрашний день.
На другой день князь призвал в свой кабинет Терентьича, забрал у него все наличные деньги, отдал некоторые приказания и после завтрака покатил в Тамбов. По въезде в этот город князь приказал ехать прямо к
графу Свиридову, к дому графини Загряжской.
В 1747 году 4 декабря Елизавета Петровна указом повелела выстроить церковь в новостроящемся дворце, что у Аничкова моста, во имя Воскресения Христова, в больших палатах, во флигеле, что
на Невской перспективе. Работы по устройству церкви продолжались до конца 1750 года, под надзором
графа Растрелли.
Место для императрицы было поручено сделать столярному мастеру Шмидту, по рисунку Баджелли, резные же работы были отданы мастеру Дункорту.
Он занимал
место,
на котором при Петре находился обширный дом адмирала
графа Ф. М. Апраксина, по смерти которого дом, по завещанию, достался императору Петру II.
Граф Иосиф Янович Свянторжецкий действительно был вскоре зачислен капитаном в один из гвардейских полков, причем была принята во внимание полученная им в детстве военная подготовка. Отвращение к военной службе молодого человека, которое он чувствовал, если читатель помнит, будучи кадетом Осипом Лысенко, и которое главным образом побудило его
на побег с матерью, не могло иметь
места при порядках гвардейской военной службы Елизаветинского времени.
Первой задачей
графа Иосифа Яновича Свянторжецкого было узнать подробности кровавой катастрофы в Зиновьеве. Ехать
на место было неудобно, а единственным свидетелем ее был в Петербурге князь Сергей Сергеевич Луговой, отношения с которым у
графа Свянторжецкого были более чем холодные. Надо было постараться с ним сблизиться. В этом помогло
графу его решение временно отстраниться от княжны Людмилы Васильевны Полторацкой.
Надо заметить, что Яков, хотя и продолжал жить у
графа Свянторжецкого, был теперь свободный человек и, конечно,
на продолжительность его услуг в качестве расторопного и сметливого камердинера хозяин не мог рассчитывать, хотя Яков, видимо, не собирался уходить с покойного и выгодного
места. Мысли
графа снова перенеслись
на помощь «чародея». Он стал припоминать слышанные им в детстве и в ранней юности рассказы о волшебствах, наговорах, приворотных корнях и зельях.
Княжна Людмила Васильевна села
на кушетку и молча указала
графу на место рядом с собой.
Граф сел.
— Да, церковь, каменный обширный храм. Другой храм я буду строить одновременно
на месте моего сгоревшего дома. Церкви Лугового и Зиновьева, вы знаете, очень ветхи. Если я, паче чаяния, не доживу до окончания построек, то я уже оставил духовное завещание, в котором все свои имения и капиталы распределяю
на церкви и монастыри, а главным образом
на эти две для меня самые священные работы.
Граф Петр был так добр, что согласился быть моим душеприказчиком и исполнителем моей последней воли.
Неточные совпадения
— Так, усыновила. Он теперь не Landau больше, а
граф Беззубов. Но дело не в том, а Лидия — я ее очень люблю, но у нее голова не
на месте — разумеется, накинулась теперь
на этого Landau, и без него ни у нее, ни у Алексея Александровича ничего не решается, и поэтому судьба вашей сестры теперь в руках этого Landau, иначе
графа Беззубова.
— Говорят, что кто больше десяти раз бывает шафером, тот не женится; я хотел десятый быть, чтобы застраховать себя, но
место было занято, — говорил
граф Синявин хорошенькой княжне Чарской, которая имела
на него виды.
Граф Шувалов, у которого в крепостные времена были огромные имения в Верейском уезде, первый стал отпускать крестьян в Москву по сбору
на «погорелые»
места, потому что они платили повышенный оброк. Это было очень выгодно помещику.
Отчаянный роялист, он участвовал
на знаменитом празднике,
на котором королевские опричники топтали народную кокарду и где Мария-Антуанетта пила
на погибель революции.
Граф Кенсона, худой, стройный, высокий и седой старик, был тип учтивости и изящных манер. В Париже его ждало пэрство, он уже ездил поздравлять Людовика XVIII с
местом и возвратился в Россию для продажи именья. Надобно было,
на мою беду, чтоб вежливейший из генералов всех русских армий стал при мне говорить о войне.
Кроме Белоконской и «старичка сановника», в самом деле важного лица, кроме его супруги, тут был, во-первых, один очень солидный военный генерал, барон или
граф, с немецким именем, — человек чрезвычайной молчаливости, с репутацией удивительного знания правительственных дел и чуть ли даже не с репутацией учености, — один из тех олимпийцев-администраторов, которые знают всё, «кроме разве самой России», человек, говорящий в пять лет по одному «замечательному по глубине своей» изречению, но, впрочем, такому, которое непременно входит в поговорку и о котором узнается даже в самом чрезвычайном кругу; один из тех начальствующих чиновников, которые обыкновенно после чрезвычайно продолжительной (даже до странности) службы, умирают в больших чинах,
на прекрасных
местах и с большими деньгами, хотя и без больших подвигов и даже с некоторою враждебностью к подвигам.