Но вдумываться в такую судьбу княжны, конечно, не приходилось нареченному жениху ее, теперь,
как и прежде, занятому преимущественно полком и службой. Так и прошел пост.
Неточные совпадения
Императрица знала хорошо
и то, что
прежде очень много людей разного звания
и состояния ссылалось невинно,
и потому вскоре после своей коронации, 27 сентября 1742 года, обнародовала следующий указ: «Ее Императорскому Величеству сделалось известно, что в бывшие правления некоторые лица посланы в ссылки в разные отдаленные места государства,
и об них, когда, откуда
и с
каким определением посланы, ни в Сенате, ни в Тайной канцелярии известия нет, где обретаются неведомо; потому Ее Императорское Величество изволила послать указы во все государство, чтобы где есть такие неведомо содержащиеся люди, оных из всех мест велеть прислать туда, где будет находиться Ее Императорское Величество,
и с ведомостями когда, откуда
и с
каким указом присланы».
Княжна Людмила, добрая, хорошая, скромная девушка,
и не подозревала,
какая буря подчас клокочет в душе ее «милой Тани»,
как называла она свою подругу-служанку, по-прежнему любя ее всей душой, но вместе с тем находя совершенно естественным, что она не пользуется тем комфортом, которым окружала ее, княжну Людмилу, ее мать,
и не выходит,
как прежде, в гостиную, не обедает за одним столом,
как бывало тогда, когда они были маленькими девочками.
Свободного времени у Тани было в это время больше, нежели
прежде, так
как княжна Людмила была чаще с матерью, обсуждая на все лады предстоящий визит князя Сергея Сергеевича
и форму приема желанного гостя. Таня, не любившая сидеть в девичьей, уходила в сад, из него в поле
и как-то невольно, незаметно для себя оказывалась близ Соломонидиной избушки. Постоянно приглядываясь к ней, она уже перестала находить в ней что-нибудь страшное.
Выступило человеколюбие, смягчение нравов,
и прежде всего наверху. Недаром императрица Елизавета Петровна сблизилась с таким мягким
и просвещенным человеком,
как граф Иван Иванович Шувалов. Оба они были живым свидетельством того, что проходит пора «ужасных сердец».
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
«Нет, если бы мне теперь, после этих страшных опытов, десять миллионов! — подумал Хлобуев. — Э, теперь бы я не так: опытом узнаешь цену всякой копейки». И потом, минуту подумавши, спросил себя внутренне: «Точно ли бы теперь умней распорядился?» И, махнувши рукой, прибавил: «Кой черт! я думаю, так же бы растратил,
как и прежде», — и вышел из лавки, сгорая желанием знать, что объявит ему Муразов.
Уж одно то показалось ему дико и чудно, что он на том же самом месте остановился, как прежде, как будто и действительно вообразил, что может о том же самом мыслить теперь,
как и прежде, и такими же прежними темами и картинами интересоваться, какими интересовался… еще так недавно.
Агафья Матвеевна была в зените своей жизни; она жила и чувствовала, что жила полно, как прежде никогда не жила, но только высказать этого,
как и прежде, никогда не могла, или, лучше, ей в голову об этом не приходило.
Внешние отношения Алексея Александровича с женою были такие же,
как и прежде. Единственная разница состояла в том, что он еще более был занят, чем прежде. Как и в прежние года, он с открытием весны поехал на воды за границу поправлять свое расстраиваемое ежегодно усиленным зимним трудом здоровье и, как обыкновенно, вернулся в июле и тотчас же с увеличенною энергией взялся за свою обычную работу. Как и обыкновенно, жена его переехала на дачу, а он остался в Петербурге.
Неточные совпадения
Татьяна долго в келье модной //
Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, //
И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. //
И Таня, скрыв свое волненье, // Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но
прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.
Всегда скромна, всегда послушна, // Всегда
как утро весела, //
Как жизнь поэта простодушна, //
Как поцелуй любви мила, // Глаза
как небо голубые; // Улыбка, локоны льняные, // Движенья, голос, легкий стан — // Всё в Ольге… но любой роман // Возьмите
и найдете, верно, // Ее портрет: он очень мил, // Я
прежде сам его любил, // Но надоел он мне безмерно. // Позвольте мне, читатель мой, // Заняться старшею сестрой.
— Слышишь, Фетинья! — сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей на крыльцо со свечою, которая успела уже притащить перину
и, взбивши ее с обоих боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. — Ты возьми ихний-то кафтан вместе с исподним
и прежде просуши их перед огнем,
как делывали покойнику барину, а после перетри
и выколоти хорошенько.
— Такой приказ, так уж, видно, следует, — сказал швейцар
и прибавил к тому слово: «да». После чего стал перед ним совершенно непринужденно, не сохраняя того ласкового вида, с
каким прежде торопился снимать с него шинель. Казалось, он думал, глядя на него: «Эге! уж коли тебя бары гоняют с крыльца, так ты, видно, так себе, шушера какой-нибудь!»
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо
прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян
и в
каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился,
как имя
и отчество.