Неточные совпадения
—
То ли
дело здесь, в Москве,
и я здесь,
и вы зимой наезжаете, по праздникам ко мне
и к вам в отпуск приходить будет, связи с семьей не будут разрушены, а из Петербурга-то в год раз или два удастся его сюда на несколько деньков залучить…
Дни проходили за
днями в беспрерывных попойках, кутежах, в ухаживании за актрисами
и тому подобное.
Муки эти усугублялись еще
тем, что Николай Герасимович как-то вдруг понял, что во всей только что окончившейся беседе с Масловым, он, Савин, играл далеко не достойную роль, что Михаил Дмитриевич смотрел на него сверху вниз, со снисходительным полусожалением, что тон, с которым он кинул ему пророчество о
том, что не пройдет
и нескольких
дней, как он, Савин, появится в Хватовской компании, был прямо оскорбительный.
Нет, гвардейская
и особенно кавалерийская служба оставляет массу свободного времени, которого положительно некуда
деть и которое поневоле образует эту пустоту, являющуюся, как до сих пор был убежден Николай Герасимович, причиной кутежей
и безобразий вроде
тех, которые позволяют себе Хватов с компанией.
— Ничего не значит… Прознал он вексель-то у него какой, может его за тысчонку, а
то и меньше учел… Видит,
дело дрянь, денежки все рано пропадают, дай, думает, потешу дурака… Тебе
и отдал… А ты меня хотел подвести… но только меня трудновато… Нюх есть… ой, какой нюх… Векселя-то эти на ощупь оцениваю… по запаху цену назначу… Хе, хе, хе… — раскатился старик довольным смехом.
Несмотря на
то, что всегда он сидел до пяти, в описываемый нами
день он нахлобучил, бывший когда-то плюшевым, а теперь ставший совершенно неизвестной материи, картуз, который относил зиму
и лето, надел с помощью полового старое замасленное
и рваное пальто, взял свою палку с крючком, вышел из низка на улицу
и пошел по направлению к Владимирской, видимо, не домой.
Оказалось, что если бы он не был на службе,
то давно был бы выслан из Петербурга. Конечно, теперь все забыто, но случись какой-нибудь казус после отставки, которую Савин ждет со
дня на
день, ему всякое лыко поставят в строку
и вышлют, «куда Макар телят не гонял», вышлют без разговоров.
— Об вас: припомнил я, что вы десяти тысяч не пожалеете, чтобы этого самого Савина из Петербурга удалить…
Дело, думаю, подходящее,
то я у Мардарьева за четыре тысячи куплю, прошенье его куда следует написать заставлю, тысяченку еще не пожалеете, Аркадий Александрович, на расходы, дельце-то мы
и оборудуем. Поступок есть, справочки припутаем, ан высылка-то из Петербурга отставного корнета Савина
и готова.
Не сердясь
и почти не волнуясь, Герасим Сергеевич, с записанными цифрами в руках, представил сыну положение его финансовых
дел, точно вычислил
ту наследственную долю, которая принадлежит ему, Николаю Герасимовичу,
и из которой могут быть уплачены его долги.
Михаил Дмитриевич Маслов после вызова по
делу Мардарьевского векселя, раздраженный
и озлобленный за беспокойство, так как его еще к
тому же заставили довольно долго ждать, бросил по адресу Николая Герасимовича несколько жестких слов в присутствии Горской.
Они все дышали, казалось, искренним чувством, хотя в плследних звучала какая-то непонятная ему, неприятная нотка. Он, впрочем, объяснил это неосновательной ревностью. Последние письма были получены после
того, как он в одном из своих име неосторожность восторженно отозваться о приемной дочери его родителей — Зине, он назвал ее своим другом, который утешает его в одиночестве
и с которым он по целым
дням беседует о ней, о «ненаглядной Марго».
После победы Никополь был занят одним из пехотных полков 5-й дивизии, более всего пострадавшим в этом
деле, а остальные
и в
том числе полк, где находился Савин, двинулись вперед на Плевну.
Визиты
и приемы
днем весьма приняты во Флоренции, преимущественно в домах иностранцев, которые ввели в моду распространенный в
то время в Париже так называемый «five o'clock the».
Они далеки от
того, чтобы ставить ловушки молодым, увлекающимся людям, оставляя их наедине со своими дочерьми
и, подстерегая неосторожный поцелуй, явиться с раскрытыми объятиями, чтобы заключить в них, не ожидавшего ничего подобного
и сильно сконфуженного оборотом
дела, будущего любезного сына.
— Вы сделаете маленькое путешествие по Италии, — говорила графиня, — это приучит вас друг к другу,
и вы друг друга лучше узнаете, а я
тем временем устрою все мои
дела в Милане,
и мы встретимся с вами в Венеции, куда я приеду; мы можем условиться о времени, когда вы прибудете в этот город…
— Но мне нужно, голубка, быть в Париже по моим
делам,
и кроме
того, тебе самой необходимо сделать себе туалеты, заказать платья, шляпки, верхние вещи… Ведь не можешь же ты обойтись купленными здесь тряпками.
— Да, наконец, графиня, твоя мать, даже не узнает о
том, что мы были в Париже, к назначенному сроку мы вернемся в Венецию… Какое ей
дело, где мы проводили разрешенные ею два месяца. Мы
и теперь ведь находимся не в Италии…
За обедом они сговорились на другой
день завтракать все вместе у Биньона, а затем отправиться по мытарствам,
то есть по разным кутюрьеркам, модисткам
и другим поставщикам, заказывать все нужное для Анжелики.
Так произошло
и в этот злополучный
день, он продолжал играть
и проигрываться, выдавая чек за чеком на банк, где у него лежали деньги,
и кончил
тем, что проиграл все, что имел с собою в Париже — сорок тысяч франков.
На другой
день надо было добыть деньги, хотя бы для
того, чтобы просуществовать несколько
дней и телеграфировать в Россию о переводе.
Выйдя от де Диона, он стал припоминать ход вчерашней игры,
и чем более он обдумывал его,
тем сильнее убеждался, что граф прав, что он на самом
деле сделался жертвой шулеров.
Выйдя на другой
день в коридор гостиницы, Николай Герасимович встретился с ее хозяином, живым
и юрким, не
то французом не
то евреем, г. Ласаль.
Через несколько
дней после завтрака, в
то время, как все общество разбрелось, кто в курильную, кто в библиотеку, а кто
и в парк, дамы же большею частью пошли в свои комнаты, чтобы поправить свой туалет, Савин совершенно неожиданно очутился вдвоем с Лили в одной из гостиных замка.
Даже Корнилий Потапович Алфимов, встречавший его почти ежедневно во время своего утреннего следования в низок трактира на Невском, где в отдельном кабинете он неизменно продолжав отделывать свои
дела, почтительно снимал перед ним картуз
и даже в помышлении не имел, что Вадим Григорьевич не человек, а один шиворот, как он, если припомнит читатель, определил его несколько лет
тому назад.
— Он все дело-то
и оборудовал. Савин-то перед отъездом у кого-то свой вексель разорвал, да
и говорят разорвать-то был вправе, а Корнилий-то Потапович у
того этот разорванный вексель
и купи, да заставь его жалобу записать о
том деле. С нашего-то за это пять тысяч сгреб.
Дело обладили
и присудили Савина-то к высылке. Приехал он сюда к танцорке-то, а его, раба Божия, цап-царап, да
и увезли из столицы.
Часть кабинета, которая была видна из гостиной, тоже была убрана со вкусом
и с
тем шиком моды
и дела, который говорил о погоне его хозяина скорее за первой, нежели за вторым.
— Да.
И к
тому же он играл в этом
деле чисто пассивную роль
и был обманут.
— Нечего охать,
дела не поправишь. Вперед урок быть осторожнее в своих выводах из чужих слов
и главное воздерживаться на язык о
том, что слышала от близкого человека, — заметил Маслов.
Михаил Дмитриевич, ознакомившись с
делом, сам принялся за руководство им из Петербурга, получая ежемесячно отчеты
и давая
те или другие письменные приказания.
Приехав на другой
день в Белокаменную, он тотчас с Николаевского вокзала приказал везти себя на Курский
и в
тот же вечер был в Туле, откуда проехал на наемных лошадях в свое Руднево.
Отвез я кузине в
тот же
день конфеты, а вечером опять в кондитерскую за другими,
и таким манером каждый
день раза по два.
И до
того эта во мне уверенность явилась, что я даже градоначальнику заявил, что отставной корнет Савин проживает близ Тулы в именьи Руднево, а потому
и прошу дескать сообщить местным властям о приведении приговора санкт-петербургского мирового съезда над ним по моему
делу в исполнение, а сам на машину
и покатил…
То же, кроме Оли, думали
и в усадьбе, где со
дня на
день начали ожидать приезда барина.
Для поддержки роскошной жизни, в которую Николай Герасимович втянулся с
тех пор, как жил с Мадлен, ему пришлось войти в долги
и решиться продать даже одно из имений в России. Он надеялся на эти деньги отыграться
и снова поправить свои
дела.
Берет банк
тот, кто предложит
и заложит высшую сумму. Банки бывают большею частью от пяти до пятидесяти тысяч франков в обыкновенные
дни, но бывают случаи, когда они доходят до двухсот тысяч
и более.
Правда, что имений у него оставалось еще целых два, около трех тысяч десятин земли, представляющих значительную стоимость, по меньшей мере в триста рублей. Но имения эти были заложены не только в земельных банках, но
и вторым закладом, так что, ликвидируй он в
то время свои
дела, у него осталось бы немного
и, во всяком случае, недостаточно для поддержки этой роскошной бесшабашной жизни, которую он вел.
— Поверьте, не из любопытства, молодой человек, — отвечал господин Гильо, — следственный судья во Франции, привлекая кого бы
то ни было к какому-либо
делу, должен ознакомиться с личностью подсудимого
и его нравственными
и имущественными качествами. Будь вы француз, я все это бы узнал через полицию, но так как вы иностранец,
то обо всем этом я сделаю запрос в вашем отечестве.
Вечером он был обрадован получением коротенькой записки от Мадлен, которую ему принес комиссионер, носивший ей письмо. Она уведомляла его, что будет непременно на следующий
день, просила не унывать
и стойко переносить несчастие. Бесчисленное число раз перечитал он эти строки
и перецеловал подпись
той, которую любил больше всего на свете.
Дело в
том, что если бы он отправился поездом,
то приехал бы в Роттердам заблаговременно
и застал бы отходящий вечерний поезд в Антверпен, поехав же на пароходе, он приехал в Роттердам в одиннадцать часов ночи, после отхода всех поездов в Бельгию,
и ему пришлось ночевать.
— Это совершенно излишне, я хорошо вижу, с кем имею
дело и верю вам вполне… Пожалуйста, не беспокойтесь о таких пустяках
и спокойно ждите денег… Если же вам понадобится небольшая сумма для покупок,
то прямо потребуйте из конторы. По получении денег разочтетесь…
Николай Герасимович был вполне уверен, что Мадлен, если не приедет сама,
то, во всяком случае, вышлет ему денег
и часть вещей, которые находились у нее, но к его удивлению, прошел
день, другой
и он не только не получал перевода, но даже ответа на посланную телеграмму.
В
тот же
день он рассчитался с любезным хозяином гостиницы
и вечером уехал в Брюссель, дав все же на всякий случай телеграмму Мадлен, так как какое-то внутреннее предчувствие говорило ему, что отъезд ее из Парижа временный.
Утешение это было
тем более своевременно, что Савин за два
дня перед этим получил от брата из России перевод на пять тысяч рублей
и категорическое извещение, что эта сумма представляет последний остаток его состояния, так как имения, обремененные закладными, должны поступить в публичную продажу, от которой не покроются даже вторичные закладные.
— Действительно, перестанем… — заметил Ястребов. — Но каковы французы, раздули
дело, возвели в герои, пристегнули политику, чего хочешь,
того и просишь… Нет, ты подумай, Савин — политический деятель, приготовлявший динамит
и взрывающий на воздух замок предков… Умора!
В течение нескольких
дней он был в каком-то столбняке, их которого не могли его вывести самые знаменитые киевские врачи, затем стал заговариваться
и теми же врачами был отправлен в больницу для умалишенных.