Неточные совпадения
Публика для внимательного наблюдателя разделялась на две категории: одна пришла вынести из театра купленное ею эстетическое наслаждение, и по напряженному вниманию, отражавшемуся в ее глазах, устремленных на сцену, видно было, что она возвращала уплаченные ею в кассе трудовые деньги, другая категория приехала в театр, отдавая долг светским обязанностям, себя показать и
людей посмотреть; для них театр — место сборища,
то же, что бал, гулянье и даже церковная служба — они везде являются в полном сборе, чтобы скучать, лицезрея друг друга.
К происходившей между молодыми
людьми мимодраме не относились безучастно и остальные балетоманы — что было видно по тревожным взглядам, бросаемым ими по временам
то на
того,
то на другого.
Последней, впрочем, in spe,
то есть в будущем, так как пока еще она была
тем благоухающим распускающимся цветком, который обещает при своем полном расцвете образовать вокруг себя одуряющую атмосферу аромата и сочетанием нежных красок ласкать взоры
людей, одним словом, стать изящнейшим цветком мироздания — женщиной.
Трудно описать весь ужас, охвативший молодого
человека, которому нежданно-негаданно говорят, что он арестован и именно в
тот момент, когда вся душа его, все его существо пылало одним желанием, одною мыслью о свидании с любимой женщиной.
Татьяна Александровна, после
того как ее любимый внук сделался питомцем «рассадника государственных
людей», как называли Катковский лицей в Москве, учрежденный двумя кумирами, положительно не чаяла души в Коле и не знала, чем одарить его и чем побаловать на праздник. Денег щедрая бабушка давала ему, что называется, вволю.
В один из далеко не прекрасных для последнего воскресных вечеров 1871 года он вместе со своим товарищем, Михаилом Масловым, сидел в первом ряду «Буффа», что было запрещено даже в других, не находившихся под начальственным запретом театрах, как вдруг, в антракте, подходит к молодым
людям известный в
то время блюститель порядка в Петербурге Гофтреппе, в сопровождении полицейского офицера.
Всех почти, кого встретили они в первых рядах партера, они знали, если не лично,
то по фамилиям — это были сливки мужской половины петербургского общества, почтенные отцы семейств рядом с едва оперившимися птенцами, тщетно теребя свои верхние губы с чуть заметным пушком, заслуженные старцы рядом с
людьми сомнительных профессий, блестящие гвардейские мундиры перемешивались скромными представителями армии, находившимися в Петербурге в отпуску или командировке, изящные франты сидели рядом с неотесанными провинциалами, платья которых, видимо, шил пресловутый гоголевский «портной Иванов из Парижа и Лондона»; армяне, евреи, немцы, французы, итальянцы, финны, латыши, татары и даже китайцы — все это разноплеменное население Петербурга имело здесь своих представителей.
— Смотри, смотри, вот это и есть
те самые пустозвоны, выкидывающие по Петербургу штуки, не дающие покоя добрым
людям. Надо бы их хорошенько проучить.
— Неужели, Маслов, ты не понимаешь
той муки, которую должен испытывать всякий любящий
человек, видя, как предмет его любви выставляется напоказ толпы, которая ценит ее по статьям, как красивую лошадь… Я понимаю жену — актрису, певицу, но жены — танцовщицы я не понимаю.
Немудрено, что известие о
том, что молодой барчук отслужил и едет к родителям, волновало не только домашнюю прислугу, среди которой были почти все бывшие крепостные
люди Савиных, оставшиеся после воли тоже без всяких условий найма, на основании стереотипно обращенной к барину фразы: «не обидите», но и всех крестьян села Серединского.
Рассказывали, что Корнилий Потапович был крепостной дворовый
человек очень богатых помещиков, носивших фамилию Алфимовских, которую в некотором сокращении получил и он. Побочный сын предпоследнего в роде, он воспитывался вместе с законным сыном своего барина, молодым барчуком, к которому, когда
тот подрос, был приставлен в камердинеры.
Если бы эта тетрадь Алфимова сохранилась бы до настоящего времени, она была бы драгоценным материалом для обрисовки нравов
той эпохи, к которой относилась. Это было собрание не только финансовых, но и семейных тайн многих выдающихся и известных лиц Петербурга, в ней была история их кредитоспособности, фамилии и адреса содержанок женатых
людей и кандидаток в них. В этой тетради была канва для всевозможного рода шантажа, по которой искусный и беззастенчивый
человек мог вышивать желательные для него узоры.
— Там вдову не вдову, а в
люди вышел, едет он, а впереди меня генерал идет, так он с генералом-то этим раскланивается, а
тот ему эдак под козырек, честь честью.
Мудрость русского народа учит в этой пословице, что к несчастью
человека нельзя относиться со своей меркой, что его надо мерить меркой
того, кого постигло
то или другое несчастье.
Оказалось, впрочем, что в пылу охватившего его ужаса, он успел уведомить о постигшем его несчастии петербургских родственников, а так как последние были
люди влиятельные,
то распоряжение о высылке было вскоре отменено.
Смерть любимого существа, несомненно, потрясающим горем обрушивается на
человека, но в ней есть некоторое утешение для остающихся в живых — утешение эгоистическое, но какое же утешение не таково — состоящее в
том, что любимое существо потеряно не для одного его, а для всех.
Если где
человек действительно оживает,
то это в Неаполе. Его климат, очаровательная местность, веселость и игривость всего окружающего придают
человеку какую-то особенную бодрость, энергию, словом, жизнь.
Эти покупные лобзанья своего рода наркотическое средство, как вино, гашиш и опиум, в котором
человек, повторяем, видит суррогат любви, иллюзию
того блаженства, о котором он имеет только теоретическое понятие, блаженства, которое, как кажется ему, не выпало на его долю, которое было близко, возможно, но силою разных обстоятельств досталось другому, поразив его этим в самое сердце.
Они далеки от
того, чтобы ставить ловушки молодым, увлекающимся
людям, оставляя их наедине со своими дочерьми и, подстерегая неосторожный поцелуй, явиться с раскрытыми объятиями, чтобы заключить в них, не ожидавшего ничего подобного и сильно сконфуженного оборотом дела, будущего любезного сына.
— Если любят друг друга, так и пусть любят, пока любится… Если это любовь вечная,
то она и продолжится всю жизнь, если же она пройдет, не будет
тех цепей, которые приковывают одного
человека к другому, да еще и нелюбимому… Вот я, например, я никогда не женюсь.
— Все это я хорошо знаю, графиня, но я в принципе против брака, не дающего, как вы сами знаете, никаких гарантий на счастье… Мое предложение любимой девушке я мог бы сделать на более прочных основаниях любви и логики… Я
человек свободный, с независимым и даже, если хотите, хорошим состоянием, имею около сорока тысяч франков дохода… что позволит мне жить безбедно вместе с
той, которая меня полюбит и согласится сделаться подругой моей жизни.
Графиня пришла в неистовство, в ней заговорила накопившаяся злоба, и она решила во что бы
то ни стало отомстить перехитрившему ее
человеку.
Когда Николай Герасимович приехал, гостей было
человек до тридцати, в
том числе двенадцать дам, дня через два некоторые из гостей покинули замок, а на место их приехали новые.
Безрассудно, что я говорю вам это, зная, что вы принадлежите другому, страшно богатому
человеку, с которым, конечно, в денежном отношении я соперничать не могу, но я не в состоянии был сдержаться и не излить вам мои чувства, и если эти чувства найдут хотя какой-нибудь отголосок в вашем сердце,
то вы не скроете его от меня, скажете мне, согласны ли вы бросить вашего барона для меня и быть моей.
Самого Вадима Григорьевича нельзя было узнать, и кто видел его, как мы, в роли маленького комиссионера, преследуемого судьбой и
людьми, не сказал бы, что франтоватый распорядительный помощник пристава Мардарьев и бывший оборванец-комиссионер одно и
то же лицо.
Он, казалось, даже вырос, не говоря уже о
том, что пополнел и имел приятный вид упитанного, довольного собою и окружающими,
человека.
Даже Корнилий Потапович Алфимов, встречавший его почти ежедневно во время своего утреннего следования в низок трактира на Невском, где в отдельном кабинете он неизменно продолжав отделывать свои дела, почтительно снимал перед ним картуз и даже в помышлении не имел, что Вадим Григорьевич не
человек, а один шиворот, как он, если припомнит читатель, определил его несколько лет
тому назад.
— Извините меня. Я, быть может, покажусь вам очень странной, чтобы не сказать более… — начала дрожащим голосом Мардарьева, — но мне подумалось, что если
человек счастлив,
то ему хочется, чтобы как можно более
людей были также счастливы.
— Я не говорю, что счастливый
человек должен делать счастливых всех без разбору, направо и налево, это невозможно, но
тех, кто так или иначе содействовал его счастью, кто был косвенною причиною его,
те, по моему мнению, имеют право желать, чтобы на них он обратил свое внимание.
— Нечего охать, дела не поправишь. Вперед урок быть осторожнее в своих выводах из чужих слов и главное воздерживаться на язык о
том, что слышала от близкого
человека, — заметил Маслов.
— Скажи всем
людям, чтобы ни гугу барыне, а не
то разочту мигом.
Она принадлежала к числу
тех женщин, из которых любимый ими мужчина лаской и нежностью может, как из воска, делать что угодно, ставить в какие угодно общественные положения, но которые не прощают также любимому
человеку не только оскорбления, но даже резкого слова.
Тем временем из тарантасика выскочил небольшого роста
человек в коричневом, довольно потертом летнем пальто и военной фуражке.
— Однако, я стал допытываться, не известно ли кому, куда девался Савин, которого мне хотелось очень засадить под арест на два месяца, — продолжал между
тем говорить Строев, — нашелся, месяца через три, добрый
человек, дал мне список его имений…
Глаза ее были сухи и горели каким-то зловещим блеском. Ее горе казалось ей таким громадным, что в нем, как в море, утопало всякое другое, а особенно горе этого сумасшедшего
человека, влюбленного в негодяйку жену и старающегося о
том, чтобы она, брошенная всеми, вернулась к нему.
Проигравшийся
человек похож на утопающего — он хватается за все, надеясь спастись,
то есть отыграться. Ему не кажется, что новая игра уносит его еще дальше в пучину, напротив, он видит только в ней одной свое спасения, его тянет к ней и у него нет возможности удержаться от притягательной силы, влекущей его к игорному столу.
Она понимала, что он
человек минуты, не знающий пределов ни в чем, а
тем более в игре.
— Поверьте, не из любопытства, молодой
человек, — отвечал господин Гильо, — следственный судья во Франции, привлекая кого бы
то ни было к какому-либо делу, должен ознакомиться с личностью подсудимого и его нравственными и имущественными качествами. Будь вы француз, я все это бы узнал через полицию, но так как вы иностранец,
то обо всем этом я сделаю запрос в вашем отечестве.
Кроме
того, я хорошо знаю господина Гильо, он
человек строгий, характерный и, придя раз к какому-нибудь решению, он его не изменит, так что до получения справок из России нечего и надеяться на освобождение.
Что после этого могу я сказать? Мне кажется, что всякое наказание, к какому будет приговорен подсудимый здесь, во Франции, для него будет благодеянием. Всякий
человек прежде всего дорожит жизнью, и чем больше срок тюремного заключения назначен будет судом подсудимому,
тем дальше оттянется для него роковая минута. А потому прошу суд назначить ему наказание в высшей мере, указанной в законе, за оскорбление действием служащих при исполнении служебных обязанностей.
Отец Иосиф был очень умный и всесторонне образованный
человек, так что с ним можно было беседовать по всевозможным вопросам и, кроме
того, его речь была так увлекательна, что трудно было от нее оторваться.