Неточные совпадения
Этот анекдотический эпизод
с быстротою молнии облетел в
этот вечер театр «Буфф», а на другой
день весь Петербург, сделавшись злободневным анекдотом.
Ареною таковых кутежей служил вновь открытый ресторан «Славянский Базар», отделанный
с невиданной в Москве оригинальностью,
с огромным бассейном, где плавали аршинные стерляди, а подчас и подгулявшие франты, и «Эрмитаж», славившийся своими обедами —
это были убежища на
день.
Муки
эти усугублялись еще тем, что Николай Герасимович как-то вдруг понял, что во всей только что окончившейся беседе
с Масловым, он, Савин, играл далеко не достойную роль, что Михаил Дмитриевич смотрел на него сверху вниз, со снисходительным полусожалением, что тон,
с которым он кинул ему пророчество о том, что не пройдет и нескольких
дней, как он, Савин, появится в Хватовской компании, был прямо оскорбительный.
Нет, гвардейская и особенно кавалерийская служба оставляет массу свободного времени, которого положительно некуда
деть и которое поневоле образует
эту пустоту, являющуюся, как до сих пор был убежден Николай Герасимович, причиной кутежей и безобразий вроде тех, которые позволяют себе Хватов
с компанией.
С этого вечера Савин не расставался
с «теплой», как называл ее Маслов, компанией Хватова, по целым
дням пребывал в «штаб-квартире» и редкие вечера не был в театре Берга и не виделся
с Симочкой.
К
этому времени, кроме того, в Хватовской компании произошел раскол: граф Жорж
с Катькой-Чижик отделились от нее, всецело занявшись
делом — антрепризой театра.
Он знал, что барин ведет
с Алфимовым большие
дела, знал не только как приближенное к Колесину лицо, но принимал, хотя и очень незначительное, участие в прибылях ростовщика, который считал необходимым задабривать камердинера выгодного клиента, «почтенного и благородного человека», маленькими денежными подарками. Корнилий Потапович даже не ограничился
этим, а покумился
с Евграфом Евграфовичем, окрестив его последнюю дочь. Куме и крестнице он тоже нашивал дешевенькие подарки.
Клиенты
этого дня и последующих должны были покрывать понесенный им убыток, и он буквально сдирал
с них последнюю шкуру. В кабинете стоял стон его должников и должниц, настоящих и будущих.
Это волновало и мучило Николая Герасимовича, и он каждый
день, оставив надежду на помощь матери, собирался начать
с отцом разговор по
этому предмету.
—
Это моя давнишняя мечта, но дядя Герасим Сергеевич слышать прежде не хотел об
этом, а за последние
дни на него вдруг напал добрый стих, и сегодня, после утреннего чая,
это значит прежде, нежели он говорил
с вами — он согласился, и тетя Фанни в июле везет меня в Петербург… Мне только одно грустно… — вдруг заторопилась она.
Они все дышали, казалось, искренним чувством, хотя в плследних звучала какая-то непонятная ему, неприятная нотка. Он, впрочем, объяснил
это неосновательной ревностью. Последние письма были получены после того, как он в одном из своих име неосторожность восторженно отозваться о приемной дочери его родителей — Зине, он назвал ее своим другом, который утешает его в одиночестве и
с которым он по целым
дням беседует о ней, о «ненаглядной Марго».
— Мамаша мне передала ваше предложение, синьор Савин… и я… согласна… но
с условием, чтобы мы уехали из Милана…
Это требует честь моего имени… Вы мне понравились
с первого
дня нашего знакомства, а потом… я полюбила вас…
— Вы сделаете маленькое путешествие по Италии, — говорила графиня, —
это приучит вас друг к другу, и вы друг друга лучше узнаете, а я тем временем устрою все мои
дела в Милане, и мы встретимся
с вами в Венеции, куда я приеду; мы можем условиться о времени, когда вы прибудете в
этот город…
Так произошло и в
этот злополучный
день, он продолжал играть и проигрываться, выдавая чек за чеком на банк, где у него лежали деньги, и кончил тем, что проиграл все, что имел
с собою в Париже — сорок тысяч франков.
В
этот же
день Анжелика
с помощью своей матери уложила все свои вещи, не исключая даже мелкой квартирной обстановки, и уехала из квартиры Николая Герасимовича.
Эта его скромность, предупредительность и большой талант в музыке расположили Савина в его пользу, так что вскоре после знакомства Битини стал частым гостем на их вилле, проводя
с Лили и Николаем Герасимовичем целые
дни.
Как случилось
это, он сам хорошенько не понимал, но в один прекрасный
день Софья Александровна обратилась к нему
с вопросом...
— Он все дело-то и оборудовал. Савин-то перед отъездом у кого-то свой вексель разорвал, да и говорят разорвать-то был вправе, а Корнилий-то Потапович у того
этот разорванный вексель и купи, да заставь его жалобу записать о том
деле.
С нашего-то за
это пять тысяч сгреб.
Дело обладили и присудили Савина-то к высылке. Приехал он сюда к танцорке-то, а его, раба Божия, цап-царап, да и увезли из столицы.
Он решил объясниться
с нею прямо, откровенно, но какая-то не свойственная ему прежде робость заставляла откладывать
это объяснение со
дня на
день.
У Савина,
с легкой руки Анжелики, развилась страсть одевать женщин, и он, надо было отдать ему справедливость, знал
это дело до тонкости.
— Как? А по
делу Строева… Мой помощник должен был вас сегодня препроводить в арестный дом, я
это поручил ему еще
с вечера.
Для поддержки роскошной жизни, в которую Николай Герасимович втянулся
с тех пор, как жил
с Мадлен, ему пришлось войти в долги и решиться продать даже одно из имений в России. Он надеялся на
эти деньги отыграться и снова поправить свои
дела.
Правда, были
дни, когда он выигрывал даже большие куши и
этим получал возможность временно расплачиваться
с его вампирами, но вскоре проигравшись, опять обращался к ним.
Правда, что за
это игроки пользуются великолепным помещением клубов, читальнями, библиотеками, прекрасным столом и вином за весьма умеренную цену. Некоторые клубы даже для большей приманки игроков задают еженедельные даровые обеды
с шампанским и всякими изощрениями кулинарного искусства, а за обеды в обыкновенные
дни берут баснословно дешево, как, например, по 3, 4 франка за превосходный обед
с вином.
Хотя он неоднократно говорил
с ней совершенно откровенно, выясняя всю шаткость его
дел, как во Франции, так и в России, но она не вникала во все
это достаточно серьезно и продолжала считать его каким-то русским крезом, у которого бесчисленное количество имений в России.
Это было очень приятной прогулкой, особенно в те
дни, когда выходил из клуба
с хорошим выигрышем.
— Поверьте, не из любопытства, молодой человек, — отвечал господин Гильо, — следственный судья во Франции, привлекая кого бы то ни было к какому-либо
делу, должен ознакомиться
с личностью подсудимого и его нравственными и имущественными качествами. Будь вы француз, я все
это бы узнал через полицию, но так как вы иностранец, то обо всем
этом я сделаю запрос в вашем отечестве.
— Об
этом я уже читал в нескольких газетах, — заметил де Моньян, — пощипывая свою бороду, — там все было подробно описано и по обыкновению даже
с прикрасами…
дело это само по себе не представляет особой важности, высшее наказание, к которому вас может приговорить суд исправительной полиции,
это трехмесячное тюремное заключение, но есть надежда выйти
с небольшим наказанием, доказав, что полицейский комиссар сам был виноват, раздражив вас своею грубостью и оскорблением России.
— Странно, что опухоль развилась так сравнительно быстро, — покачал головой отец Иосиф. — Но не в
этом дело… Вам придется
с этим повозиться довольно долго.
Это была последняя
с его стороны уступка. Она подала Николаю Герасимовичу надежду устроить
дело. Он вернулся домой и обратился к директору гостиницы, разъяснил ему положение и просил его удостоверить его личность.
Застань он поезд, у него хватило бы тогда денег на билет до Антверпена, который стоил в третьем классе пять
с половиною франков, но
с этой непредвиденной ночевкой
дело становилось скверно.
—
Это совершенно излишне, я хорошо вижу,
с кем имею
дело и верю вам вполне… Пожалуйста, не беспокойтесь о таких пустяках и спокойно ждите денег… Если же вам понадобится небольшая сумма для покупок, то прямо потребуйте из конторы. По получении денег разочтетесь…
На третий
день он послал вторично телеграмму
с оплаченным ответом, на которую к вечеру того же
дня получил ответ, но, увы,
это была служебная депеша, уведомлявшая его, что за выездом адресата госпожи де Межен депеша не могла ей быть вручена.
— Все
это, конечно, вздор, исключая, так сказать, официальную часть… пожар-то ведь, действительно, в Серединском был, и кто знает, не польстился ли он на премию.
Дела его, видимо, страшно запутаны, он окончательно разорен, ну и кончил… Ему было два исхода: смерть или преступление. Быть может, последнее он и совершил, а когда надо было расплачиваться, не выдержал, да
с поезда и шарахнулся… Прекрасная смерть, вероятно, моментальная.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) //
С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в
день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме
эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно
это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился
день, // Лесов таинственная сень //
С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир не имеет силы // Вчерашний
день напомнить ей; // Он мыслит: «Буду ей спаситель. // Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял еще полураскрытый». // Всё
это значило, друзья: //
С приятелем стреляюсь я.
Кто жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых
дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё
это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке,
с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.
В начале моего романа // (Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, // Я занялся воспоминаньем // О ножках мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! //
С изменой юности моей // Пора мне сделаться умней, // В
делах и в слоге поправляться, // И
эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.