Неточные совпадения
Публика для внимательного наблюдателя разделялась на две категории: одна пришла вынести из театра купленное ею эстетическое наслаждение, и по напряженному вниманию, отражавшемуся в ее глазах, устремленных на сцену, видно
было, что она возвращала уплаченные ею в кассе трудовые деньги, другая категория
приехала в театр, отдавая долг светским обязанностям, себя показать и людей посмотреть; для них театр — место сборища, то же, что бал, гулянье и даже церковная служба — они везде являются в полном сборе, чтобы скучать, лицезрея друг друга.
По выражению лица, с которым он доглядел первый акт и смотрел следующие, видно
было, что и он, как и другие балетоманы,
приехал для последнего действия — для характерного танца Маргариты Гранпа.
Театр Берга
был действительно набит, что называется, битком. Савин и Маслов
приехали в половине первого отделения. Филиппо только что
спела свое знаменитое «L'amor» и театр положительно дрожал от аплодисментов и буквально стонал от криков «браво», «bis» и «фора».
3 июля стали стягиваться к Никополю остальные войска,
приехал командир корпуса со своим штабом, а вечером того же дня прислан
был приказ всем войскам
быть готовым к штурму Никополя на следующее утро.
Последний
был корреспондент-любитель и
приехал верхом на прекрасном вороном коне.
— Отлично… Но вот что значит предчувствие… Отправлял посылку… Слышу идет поезд, дай, думаю, посмотрю, не
приехал ли кто из русских… Сколько раз бываю на вокзале, никогда этого не приходило в голову, а сегодня вдруг… и встречаю тебя… В этом
есть нечто таинственное, — говорил барон. — Ты сюда надолго?
Перелистывая как-то раз такой «liste des etranders», прилагаемый к газете «Italie», Савин насчитал одних мистеров и миссис Томсон девятнадцать штук и различить их можно
было только по городам, откуда они
были родом или откуда
приехали.
В «Вечный город» они
приехали за два дня до начала карнавала и остановились в «Hotel du Quirinal», самой большой и во всех отношениях лучшей гостинице Рима, находящейся в новой части города на Via Nationale, где
было уже для них приготовлено заблаговременно заказанное помещение.
Рим
был возбужден, полон жизни, и это возбуждение невольно передавалось
приезжим.
Биллиардная и курительные комнаты, даже ванные, все заняты
приезжими и, согласись хозяева поставить кровати в коридорах, и те, кажется,
были бы взяты нарасхват.
Первые, конечно, выпадали преимущественно на долю постоянных обывателей этого «легконравного города» —
приезжие же должны
были довольствоваться вторыми.
В тот же вечер они условились, что поедут в Геную и Сан-Ремо, где пробудут около месяца, после чего
приедут в Венецию, где
будет их ожидать графиня, а пожив в Венеции, все вместе поедут на лето в Россию.
— А мы… если бы поехали… мы не опоздаем
приехать в Венецию, не заставляя очень долго ожидать маму… — начала сдаваться новая
Ева на искушения современного «змия».
Оказалось, что графиня Марифоски
приехала в Сан-Ремо для исполнения задуманного ею плана в ту самую ночь, когда Савин с Анжеликою
были в Ницце, и
была немало озадачена, не найдя их там… Она бросилась искать, писала, телеграфировала, но безуспешно и решила, что дочь ее увезена в Россию.
Курьерский поезд, с которым Савин
приехал в Бордо, отходил далее на юг Франции и в Испанию через час, и Николай Герасимович
был в затруднении, куда ему брать билет и сдавать багаж, так как поезд этот, в четыре часа ночи, дойдя до Мон-Марсан, разделялся на два. Один шел в Испанию, а другой сворачивал на Лурд, По, Тарб, направляясь в Пиринеи, в Котере и Люшон.
Когда Николай Герасимович
приехал, гостей
было человек до тридцати, в том числе двенадцать дам, дня через два некоторые из гостей покинули замок, а на место их
приехали новые.
— Он все дело-то и оборудовал. Савин-то перед отъездом у кого-то свой вексель разорвал, да и говорят разорвать-то
был вправе, а Корнилий-то Потапович у того этот разорванный вексель и купи, да заставь его жалобу записать о том деле. С нашего-то за это пять тысяч сгреб. Дело обладили и присудили Савина-то к высылке.
Приехал он сюда к танцорке-то, а его, раба Божия, цап-царап, да и увезли из столицы.
Заявление Михаила Дмитриевича, что он ежегодно, в неизвестное для управляющих время,
будет лично
приезжать на место, подтянуло нерадивых и сильно наживавшихся на хозяйском добре служащих, бывших в течение многих лет без всякого надзора.
— Это черт знает что такое!.. Ишь явились в такую рань беспокоить порядочного человека… Могли бы, мне кажется,
приехать немного попозднее. Я это так не оставлю, я
буду жаловаться!.. — разошелся Петр.
— Да я только третьего дня
приехал из Харькова. Когда же мне
было прописываться?
Приехав на другой день в Белокаменную, он тотчас с Николаевского вокзала приказал везти себя на Курский и в тот же вечер
был в Туле, откуда проехал на наемных лошадях в свое Руднево.
Устроив ее в Серединском, Савин помчался в Москву, куда по его телеграмме, данной еще из Тулы, должна
была приехать Строева.
Она еще не
приехала, но в ее письмах, которые нашел Николай Герасимович в гостинице «Славянский базар», где остановился и куда еще телеграммой с дороги в Тулу он просил ее адресовать письма, Маргарита Николаевна сообщала, что пристав Мардарьев положительно сживает ее со свету, требуя предъявления нового паспорта, и что два раза в квартиру являлся ее муж, но
был выпровожен Петром.
Им обеим
было известно, что Настасья Лукьяновна совершенно не знала этого
приезжего.
—
Будем, значит, ждать барина,
приедет, все дело наружу выйдет… — заметили те, которых это письмо снова навело на тяжелые сомнения.
«А
быть может она
приехала в Тулу или в село и скрылась до времени, чтобы выждать его отъезда и затем явиться рассчитываться со своей соперницей, — мелькнуло в его уме соображение. —
Быть может она соединилась в Туле с этим пьяницей, мужем Маргариты, и пока он сидит здесь, они там произвели или произведут расправу со Строевой».
Петр клялся и божился, что мужа Маргариты Николаевны в Рудневе не
было, а гостили только
приезжие из Москвы француз де Грене и итальянец Тонелли.
— Как мне не
быть в отчаянии, когда я получила сведения, что мой муж узнал мое и твое местопребывание и, конечно, не замедлит
приехать в Руднево, чтобы тебя засадить, а мне начать делать новые скандалы. Я каждый день трясусь и жду его. Это не жизнь, а каторга! — заплакала она.
Вернувшись к столу, Николай Герасимович передал о случившемся Деперьеру и графу де Ренес, прося их
быть его секундантами и
приехать утром к нему для переговоров с секундантами графа Лардерель.
Он ежедневно после обеда
приезжал в город, где проводил в клубе за карточным столом до поздней ночи, а так как в эти часы не
было уже отходящих поездов, то он большею частью возвращался домой на своих лошадях, приезжавших за ним, или в фиакре. От станции Париж до Эрмитажа
было не более пятнадцати верст по прекрасному версальскому шоссе.
Единственною отрадою Савина
были посещения Мадлен, которая не пропускала ни одного дня из назначенных для свидания и
приезжала с другого конца Парижа проведать его и
побыть с ним хотя несколько минут.
Эта
была, по его мнению, для него самая подходящая страна, с либеральными законами, в которой он не рисковал
быть спрошенным, кто он такой и откуда
приехал.
Николай Герасимович
был вполне уверен, что Мадлен, если не
приедет сама, то, во всяком случае, вышлет ему денег и часть вещей, которые находились у нее, но к его удивлению, прошел день, другой и он не только не получал перевода, но даже ответа на посланную телеграмму.
Неточные совпадения
Осип. Говорит: «Этак всякий
приедет, обживется, задолжается, после и выгнать нельзя. Я, говорит, шутить не
буду, я прямо с жалобою, чтоб на съезжую да в тюрьму».
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и то смотрит, чтобы и мне
было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как
приеду». — «А, — думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
)Да если
приезжий чиновник
будет спрашивать службу: довольны ли? — чтобы говорили: «Всем довольны, ваше благородие»; а который
будет недоволен, то ему после дам такого неудовольствия…
Г-жа Простакова (обробев и иструсясь). Как! Это ты! Ты, батюшка! Гость наш бесценный! Ах, я дура бессчетная! Да так ли бы надобно
было встретить отца родного, на которого вся надежда, который у нас один, как порох в глазе. Батюшка! Прости меня. Я дура. Образумиться не могу. Где муж? Где сын? Как в пустой дом
приехал! Наказание Божие! Все обезумели. Девка! Девка! Палашка! Девка!
Но пастух на все вопросы отвечал мычанием, так что путешественники вынуждены
были, для дальнейших расспросов, взять его с собою и в таком виде
приехали в другой угол выгона.