Неточные совпадения
Большие темно-карие глаза, всегда полузакрытые веками с длинными, густыми ресницами, были прелестны, но никто
не мог уловить их выражения, и если они, согласно пословице, были зеркалом души княжны Александры Баратовой, то в
этом зеркале нельзя было рассмотреть
этой души.
Ей, как она сама говорила и как с ней любезно соглашались, шел двадцать третий год. Московские остряки уверяли, что
этому нельзя
не верить, так как княжна уже несколько лет, как всех в
этом уверяет.
Они
не смогли додуматься, что именно
это «убожество» красавицы княжны заставляло ее быть на самом деле чрезвычайно разборчивой. Убожество
это произошло с княжной в младенчестве, когда она была окружена множеством нянек и мамок, одна из которых, заговорившись с другой, уронила ребенка, всецело оправдав пословицу, что «у семи нянек дитя без глазу», что и причиняло молодой девушке много нравственных страданий.
Вся
эта толпа поклонников, казалось ей, гонится только за ее миллионами, а потому она, предубежденная против них,
не хотела даже ни к одному из них близко присмотреться. Ее съедало дьявольское самолюбие, ей хотелось властвовать над людьми, над своим состоянием, своей личностью, красотой, умом, и само
это состояние, вступавшее в соперничество с ней, было ей противным. Оно, казалось ей, кроме того, крайне ничтожным.
Таким образом, княжна Баратова массой злобствующих поклонников была зачислена в старые девы. Сама княжна, конечно,
этого не признавала, упорно
не желая считать свои лета далее двадцати двух.
Этот результат успокоил встревоженное начальство, боявшееся, чтобы московские слухи
не достигли до Петербурга, но
не накинул платок на роток московских сплетниц, исторически известных всему цивилизованному и даже, вероятно, нецивилизованному миру.
Откуда он появлялся и куда исчезал — никому
не было известно, да никто об
этом и
не допытывался. Присутствие в гостиной княжны графа в качестве услужливого кавалера ничуть, кстати сказать,
не показалось странным, несмотря на репутацию завзятого ловеласа, которой пользовался граф Довудский, сорокалетний красавец, неизвестно на какие средства, но всегда широко живший в столице.
Он знал, что
не забыт старухой в ее завещании, и ежедневно час или два проводил около больной, но при всем
этом он соображал, что ей надо найти преемницу. Такой преемницей, и самой подходящей, по мнению графа, была княжна Баратова. Он втерся в ее доверие под видом помощи в устройстве дел ее покойного брата.
Подозрительная княжна приняла сначала услуги
этого полузнакомого ей человека, которого она встречала в московских гостиных и изредка у себя, очень холодно и даже сделала ему серьезный отпор.
Это, впрочем,
не смутило нахального поляка.
При упоминании графом последнего имени княжна вдруг вспыхнула, но
эта мгновенная краска сменилась моментально мертвенною бледностью. Граф Довудский продолжал стоять с протянутой рукой, пристально глядя на свою собеседницу. Последняя машинально подала ему руку. Станислав Владиславович с чувством поцеловал ее. Княжна вздрогнула, но
не отняла руки.
— На жизнь и на смерть! — с пафосом произнес граф. Александра Яковлевна
не отвечала ничего. Так заключен был
этот странный союз.
Граф Станислав Владиславович благоговейно относился к религиозности своей доверительницы и ничем
не нарушал ее стремлений к небесному.
Это ему было тем выгоднее, что к числу «земного» относились и капиталы, и доходы княжны Баратовой, над которыми он в очень скором времени уже стал полновластным распорядителем.
Русская княгиня оказалась непохожею на героинь
этих романов. Она привела его в такое смущение, что он, покорно следуя ее приказаниям, проводил ее к мужу.
Это похищение и сила воли, с которою она поборола свое волнение, однако,
не прошли ей даром.
— Успокойтесь, князь, — заговорил Сигизмунд Нарцисович, — ведь если человек умер, то ему уже
не поможешь… Хорошо, что
это случилось до свадьбы… Приятно ли было вам видеть вашу дочь вдовою в первый же год замужества? Бог с ним и с богатством… Княжне Варваре Ивановне
не нужно богатства… Она сама — богатство… ей нужно счастье, а счастья
не мог дать ей
этот больной человек.
— Оставьте, князь, дайте ей успокоиться, девушки обыкновенно лучше справляются со своими чувствами наедине… Княжна, конечно, потрясена неожиданностью удара… Она привыкла, быть может, к мысли видеть в покойном своего будущего мужа, но чувство едва ли играло первую роль… Княжна ребенок и еще
не знает любви…
Этот брак был актом послушания советам окружающих… За княжну
не бойтесь… На ее здоровье
это серьезно
не повлияет… Спросите m-lle Лагранж…
Не правда ли?
Не скрыла Эрнестина Ивановна даже выговора, который она сделала княжне в карете.
Это последнее обстоятельство вызвало на толстых, чувственных губах Сигизмунда Нарцисовича чуть заметную улыбку.
— С чего же
это он так вдруг… И
не был болен?
Такова светлая историческая страница об основании
этого монастыря, которую мы
не решились обойти молчанием.
Весть
эту не передали бы, конечно, княжне Варваре Ивановне, если бы она, уже совершенно оправившаяся от обморока,
не спросила сама...
Княжна Варвара Ивановна настояла, чтобы Капочку похоронили на месте, самом ближайшем к фамильному склепу князей Баратовых. Хотя такое место оказалось очень дорогим, но князь Иван Андреевич принужден был исполнить каприз своей баловницы дочки. Ничем иным, как капризом,
не мог он объяснить
эту странную настойчивость княжны Варвары Ивановны.
Не мог понять он и внезапную смерть Капочки.
Дело
не остановилось и на
этом, пошли обиды, притеснения и угнетения.
Конфедераты превосходили русских числом, но им недоставало именно
этого единства,
не говоря уже про дисциплину, так что в результате русские оказывались более сильными.
Среди
этого затишья застал обе воюющие стороны 1771 год.
Не ограничившись поднятием Турции против России, Шуазель еще в 1769 году послал в Польшу заслуженного офицера де Толеса с большою суммою денег для оказания конфедератам пособий и руководительства их военными операциями. Но несогласие и раздоры польских дворян скоро убедили Толеса в бесплодности его миссии, и он возвратился во Францию, привезя назад деньги.
— На немца ходили мы при матушке Елизавете,
этот, братцы мои, хитер, с ним ухо востро держать было надо, выскочат, как бесенята какие, прости Господи, там, где их и
не ждешь совсем…
— Эх, старина, старина, до седых ты волос дожил, а ума тебе, кажется, у поляков занимать надо, а у них насчет
этого товару
не разгуляешься… Суздальцы, что такое суздальцы… Слыхал ты небось о генерале Суворове?..
«Помилуй бог, как
это хорошо, — отвечал Суворов, — ведь мы их и ищем…» — «
Не прикажете ли узнать, сколько их?» — заметил сотник.
Это был действительно Александр Васильевич Суворов. Небольшого, даже, вернее, маленького роста, несколько сгорбленный, он имел далеко
не представительный вид, на голове его были редкие, уже начинавшие седеть волосы, на лице, несмотря на то что ему было только сорок лет, были морщины. Впрочем, выражение
этого, ничем
не замечательного лица оживлялось умным, проницательным взглядом.
В Василии Ивановиче
не было ничего похожего на ту поражающую энергию и необыкновенное развитие воли, которые оказались потом отличительными чертами его сына.
Не перешли ли
эти и другие особенности к А. В. Суворову от матери, в каком смысле влияла она на развитие их в своем сыне, сознательно или бессознательно, отрицательным образом или положительным?
С Петра Великого каждый дворянин обязан был вступать в военную службу, начиная ее с нижних чинов. Даже знать
не могла отделываться от
этого общего закона. Нашли, однако, средство исполнять постановление по букве, обходя по духу.
Почему он
этого не сделал, Бог знает; только едва ли вследствие незнания несправедливости и беззаконности подобных кривых путей: обычай очень уже укоренился, и добровольно от него отказаться было бы слишком невыгодною щепетильностью.
Чтобы объяснить упорство в
этом вопросе со стороны Василия Ивановича, надо вспомнить, что сам он, как мы уже говорили,
не был военным человеком по призванию, а с другой — бережливость, скупость и скопидомство были характерными его свойствами.
— Тогда драть надо, выбить из него
эту дурь.
Не миндальничать с ним… Саша да Саша, такой-сякой, немазаный.
Дом стариков Суворовых, несмотря на их средний достаток, был открытый, и гости из соседних помещиков, тогда в значительном числе живших по деревням, собирались часто.
Это обстоятельство составляло самую мучительную сторону жизни для маленького Александра Суворова. «Дикарь», как называл его дядька Степан,
не мог выносить общества посторонних вообще, а большого общества незнакомых людей в особенности.
Эта ненормальность ребенка кидалась в глаза
не только своим, но и гостям. Василий Иванович делал сыну замечания, выговоры, но совершенно безуспешно. Мальчик все больше и больше замыкался в своем внутреннем мире, питался мечтаниями и грезами своего раннего воображения. Внутренняя работа продолжалась, препятствия только вырабатывали в ребенке волю, и без того замечательно упругую, и дело двигалось своим путем.
Мальчик, видимо,
не слыхал
этой воркотни.
— Ну, ребенок, — продолжал разглагольствовать старик, — другие дети радуются, когда гости приезжают, все лишние сласти перепадут, а
этому не надо… зарылся в книги и знать никого
не хочет… О сне и об еде забыть готов… Что в
этих книгах толку.
Не доведут вас, Лександр Васильевич, до добра
эти книги… На что было бы лучше, кабы вы, как другие дети, играли бы, резвились, а то сидит у себя в комнате бука букой… Недаром все соседи вас дикарем прозвали…
— Известно, что
не голые, только
эта одежда будничная, домашняя, а папенька приказал вам одеться понаряднее… Слышали, чай, сказал я вам, что там гости…
— Генерал генералу рознь… Да что с тобой толковать, ты
этого не поймешь.
—
Это хорошо, я
не вижу, однако, о чем беспокоиться… Насколько я его знаю, Саша ни зол, ни ленив и, кажется,
не имеет дурных наклонностей…
—
Этого, конечно, нет, нечего и Бога гневить, но я должен переделать его натуру, а
этого мне
не удается… Вот что сильно беспокоит меня…
— В
этом я
не вижу еще беды.
Часа два спустя молодой Суворов вернулся, о чем было доложено Василию Ивановичу, а последний сообщил
это известие генералу Ганнибалу. Тот, верный своему обещанию, поднялся наверх и застал мальчика снова лежащим на полу и углубленным в книгу и карты. Он
не слыхал, как вошел нежданный гость.
—
Это не беда… И в гражданской службе можно быть полезным отечеству.
— Быть может, но
эта служба
не по мне…
— Но папенька запрещает мне всем
этим заниматься, маменька тоже… Они
не хотят, чтобы я был военным, — сквозь слезы проговорил Саша.
Подозрительный Степан, однако,
не удовольствовался
этим обещанием своего барчука, а по пятам проводил его до дверей гостиной, готовясь схватить его в охапку при малейшем поползновении к бегству. Молодой Суворов поборол, однако, свою робость и довольно храбро предстал перед гостями, раскланялся и даже отвечал умно и толково на заданные ему некоторыми из них вопросы.
— Я говорю
это с полным убеждением… Я тебе говорю серьезно… Ты знаешь меня довольно… Я
не буду шутить там, где идет дело о сыне моего старого друга. У тебя, повторяю, необыкновенный сын… На двенадцатом году он знает более, нежели многие из наших генералов… На нем почивает благословение твоего крестного отца — бессмертного Петра, которого Господь Бог сотворил нарочно для пересоздания России… В твоем сыне Александре так же открылся гений, как и в младенце Петре…
Генерал Ганнибал стал следить глазами за своим другом, понимая, но
не догадываясь о подробностях
этой борьбы, но чувствуя, что она окончится чем-нибудь решительным.
Это была худая, высокого роста женщина — сын ростом был, видимо,
не в нее, а в Василия Ивановича, который был на голову ниже своей жены.