Неточные совпадения
Брат и сестра, видимо, однако,
не спешили оправдать возложенных на них надежд. Погоня
за их особами и капиталами пока
что оставалась безрезультатной.
Князь Владимир Яковлевич, с самой ранней юности избалованный женщинами, пресыщенный ими в Петербурге и
за границей,
не спешил выбирать себе подругу жизни,
не заботился о продолжении доблестного и древнего рода князей Баратовых, спокойно живя с сестрой, окруженный множеством крепостных слуг, на обязанности которых было вести дом так, как было «при стариках»,
за чем главным образом наблюдала ключница Гавриловна.
Женитьба и даже серьезное ухаживание
за княжной
не входили, как видно, в расчеты графа Довудского. Болевшая, но еще сильно боровшаяся со смертью графиня Казимира Сигизмундовна Олизар служила ли к тому препятствием или же Станислав Владиславович находил,
что и без обладания княжной, законно или незаконно, он достаточно крепко держит ее в руках ему одному известными средствами.
В сущности, Василий Иванович был добрый барин, но
не терпел и строго взыскивал
за обман. Бывало, сойдет с крыльца и станет у притолоки, возле деревянного солдата. На барском дворе у крыльца стоял деревянный раскрашенный солдат с громадными усищами и выпученными глазами. Станет Василий Иванович возле солдата и смотрит,
что делается во дворе. Глядит, идет какой дворовой, выпросил у ключника гуся или индейку.
Генерал Ганнибал стал следить глазами
за своим другом, понимая, но
не догадываясь о подробностях этой борьбы, но чувствуя,
что она окончится чем-нибудь решительным.
Не участвовал он ни в кутежах, обычных тогда между солдатами-дворянами,
не тратился на лакомства, так как был более
чем умерен в пище: простые солдатские щи и каша были его любимейшими блюдами. Но он, например, прибавил к договоренной отцом с Марией Петровной месячной плате
за квартиру целый рубль, видя ее бедственное положение. Та была на седьмом небе.
—
Чем только, батюшка, Александр Васильевич, мы можем отблагодарить вас? — часто спрашивали они молодого Суворова. — По службе
за вас
что справить
не дозволяете… И
не придумаем.
И действительно, всей душой отдававшийся службе Александр Васильевич был исправный солдат. Он сам напрашивался на самые трудные обязанности и охотно ходил в караул
за других.
Чем хуже погода,
чем сильнее стужа, тем охотнее стоял он на часах.
Не позволял он ни
за что солдатам, желавшим угодить ему, чистить свое оружие или амуницию. Ружье он называл своею женою.
Хлопоты генерала-аншефа Авраама Петровича Ганнибала о сокращении срока ссылки для отца Иллариона
не увенчались успехом. Генерал добился только одного,
что приход сохранился
за ним, а его вдове выдали небольшое денежное пособие.
— Старое, — сквозь слезы заговорила Глаша. — Это старое все будет новое. От этого старого
не отделаешься, с ним и в могилу пойдешь. Пятно несмываемое…
За что,
за что я погубила себя?..
—
Что вы,
что вы… Зачем это даже думать. В больницу — ни
за что! Я
не пущу… Там вот как раз уморят.
—
Что за вредно, я теперь почти совсем здорова. Скоро к тебе в гости приду. Ты думаешь
не приду? — продолжала она, заметив на его лице выражение сомнения. — Еще как приду. Вот увидишь, на этих днях.
Не веришь?
Александр Васильевич вскоре поборол свое волнение, встал и даже принялся было
за книгу, но тотчас и бросил ее. Заниматься он
не мог и чувствовал,
что сегодня он к этому даже
не в состоянии себя принудить. Он отворил дверь и кликнул Марью Петровну. Та явилась.
«Ишь, молодчик, как кручинится! — рассуждала она сама с собой, видя Суворова всегда угрюмым и задумчивым. — Приворожила покойница, по всем видимостям, приворожила. А то с
чего же? Нестоящая была, а
за последнее время ледащая,
не тем будь помянута покойница, царство ей небесное, место покойное».
Вернее было бы оба разговора принять
не за сочинения, а
за переводы, если бы
не существовало свидетельство,
что они оригинальные произведения суворовского пера.
Тут Александр Васильевич Суворов впервые видел русские войска в настоящем деле, и в душе его сложилось убеждение,
что с ними можно легко победить весь мир. Тут впервые назвал он русского солдата «чудо-богатырем» и это название сохранил
за ним всю свою жизнь, так как
не имел случая ни разу убедиться в его неправильности. Русские дрались с тем сознательным одушевлением, которое уже одно дает верный залог победы.
Патеру Флорентию удалось убедить одного из таких новообращенных, сметливого москаля,
что ему во сне было видение,
что будто бы ему явилась Богоматерь, образ которой у Варварских ворот, — мы знали,
что этот образ позабыли москали, — которая сказала,
что за то,
что ей более тридцати лет
не ставили свечей и
не пели молебнов Бог хотел поразить Москву каменным дождем, но лишь по ее молитве смилостивился и наслал трехмесячный мор.
— Да потому,
что русских можно взбунтовать
не против Бога и царя, а
за Бога и
за царя, а такие вспышки скоропреходящи, так как ни их Бога, ни их царя никто у них
не отнимет.
В честь князя была выбита медаль, на одной стороне которой он был изображен в княжеской короне, на другой же представлен город Москва и впереди в полном ристании на коне сидящим, в римской одежде, князь Орлов, «аки бы в огнедышащую бездну ввергающийся», в знак того,
что он с неустрашимым духом,
за любовь к отечеству, живот свой
не щадил. Кругом надпись: «Россия таковых сынов в себе имеет», внизу: «
За избавление Москвы от язвы в 1771 году».
Совместная жизнь, несмотря на бдительный надзор Эрнестины Ивановны, давала возможность князю Баратову и княжне Варваре хотя и редко, но уединяться.
Не знали они, впрочем,
что кроме старой гувернантки
за ними наблюдали еще два зорких, горящих ревностью глаза. Эти глаза были глаза Капочки.
Он никак
не мог попасть ей в тон — она, видимо, ни
за что не решалась свести его с ею же ему созданного пьедестала.
Она почти прошептала последние слова. Она говорила далеко
не то,
что думала, но ей казалось,
что этой фразой она еще более усугубит его раскаяние
за нанесенную ей обиду. И она
не ошиблась.
— О, мой милый, я так счастлива,
что ты любишь меня.
Что нам
за дело, умрет он или
не умрет, женится или
не женится. Лишь бы ты был около меня, всегда… всегда… Ведь ты тоже
не хотел бы со мной расстаться.
— Благодарю вас
за честь, князь, я
не неволю свою единственную дочь, а потому спрошу от вашего имени ее согласия.
Что же касается меня, то я его вам изъявляю.
Из смежной комнаты продолжал между тем доноситься громкий польский говор. Слышались, несомненно, два мужских голоса, но это
не помешало Капочке вдруг заподозрить,
что у Сигизмунда Нарцисовича в гостях
не мужчина, а женщина с таким грубым голосом. Как ни очевидна была эта нелепость, но мало ли нелепостей принимается женщинами
за основание их дальнейших мысленных посылок. Капитолина Андреевна была женщина.
Этого
не могли допустить ни ум, ни сердце княжны Варвары. В этом было ее несчастье, в этом было начало удачи для пана Кржижановского. Княжна все-таки стала внимательно следить
за ним, страшась и надеясь. Страшась
за то, чтобы кумир
не пошатнулся на пьедестале, и надеясь,
что он будет стоять так же незыблемо-прочно, как и прежде.
Княжна решилась добиться истины. Но как?
Не спросить же его прямо,
не он ли отравил князя Баратова. А если Капочка солгала, то
за что же она, княжна, нанесет такое смертельное оскорбление другу ее отца и, наконец, человеку, к которому она относилась — и даже, надо сознаться, относится и теперь — почти с обожанием. Надо продолжать с ним разговор, быть может, он сам скажет что-нибудь такое,
что или оправдает его в ее глазах совершенно, или же подтвердит Капочкину исповедь-обвинение.
— К вам, ваше сиятельство? — недоумевающим тоном спросила Стеша. — Только вы, ваше сиятельство,
не извольте ей сказывать,
что я про нее тут сболтнула… Я, может быть, и ошибаюсь, так, смекаю только, а она
за то на меня осерчать может…
Ей казалось теперь,
что только один он любил ее
за нее самое, а
не за богатство, к которому она в глазах других ее поклонников — она чувствовала это — была каким-то ничтожным придатком.
От такого систематического небрежения в ночь на 23 января караулы оказались спящими, конные патрули
не показались в замке ни разу, стоявший около парома часовой казак самовольно отошел от своего поста
за версту
за сменой и, таким образом,
не заметил прибывших от Тынца людей. Из следственного отдела также видно,
что «скважин» под стеною было несколько и
что через них неприятель и пробрался в замок.
Не представляется сомнения в том,
что французам и конфедератам помогали некоторые из городских и замковых жителей, которые и подпилили или выломали заранее железные решетки в этих стенных отдушинах, так как
за их состоянием никто
не наблюдал.
В приказе об его освобождении он писал,
что за такой поступок следовало бы отдать капитана под суд, но так как у него никакого дурного умысла
не было, он находится давно под арестом, молод, в делах редко бывал, то выпустить. Это характерная черта Суворова. Он вообще был очень снисходителен в своих взысканиях
за трусость к необстрелянным.
Прибыв в Гирсово, он увидел всю опасность своего положения, но это нимало его
не беспокоило. Суворов сам говаривал,
что был чрезвычайно счастлив тем,
что ему поручали всегда самые опасные дела,
за которые никто
не хотел браться, а поэтому волей-неволей представляли ему случай к отличию. Несмотря на всю невыгодность положения, Александру Васильевичу удалось отразить сильное нападение турок на Гирсово и удержать эту крепость во власти русских.
— Я,
что же,
не обдумав, да
не обсудив, ответить сразу нельзя… Поблагодарил
за честь… Надо, говорю, подумать, поговорить с дочерью… Я ее
не неволю…
—
Не секрет, скажу… Надо воспламенить ее воображение рассказом о нем как о герое и знаменитости, исподволь, умело, заставить ее заочно влюбиться в него… Слава мужчины для женщины имеет притягательное свойство,
за нее она простит и лета, и отсутствие красоты. Вспомните Матрену Кочубей и Мазепу.
Чем успел увлечь этот старик молодую красавицу? Только ореолом воинской славы…
— А потому,
что всякий бриллиант требует достойной оправы, а я дать тебе такой оправы
не могу… Ты должна выйти
за богатого,
за знатного человека.
Она знала,
что между графом и ею лежит целая пропасть,
что граф меняет женщин как перчатки,
что для него это — одно баловство. Она была довольна тем,
что граф давал ей деньги без счета и вскоре ей
не придется завидовать какой-нибудь Пелагее.
За помощь относительно княжны Станислав Владиславович обещал ей пять тысяч — именно ту сумму, которую получила в приданое Поля.
Она чувствовала во всем теле какую-то сладкую истому. Обыкновенно же она принимала графа в гостиной. Стеша удалилась, и через минуту в будуар вошел Станислав Владиславович, плотно притворив
за собою дверь и опустив портьеру. Княжна
не обратила и на это внимания. Она была в каком-то полусне. Ей даже показалось,
что вошел
не граф, а «он», Николай.
Официальная холодность этой фразы в сообщении о предстоящем супружестве
не может быть объяснена тем,
что письмо писано к начальнику, и лишь указывает на почти чисто официальное, без серьезного участия сердца, отношение Александра Васильевича к браку. Он на самом деле смотрел на брачный союз как на обязанность каждого человека: «Меня родил отец, и я должен родить, чтобы отблагодарить отца
за мое рождение».
«Постыдно мне там
не быть», — писал он своему родственнику Хвостову, следившему по его поручению
за всем,
что происходило в официальных сферах в Петербурге.
Накануне, когда Суворов приехал в Зимний дворец из Стрельни, граф Зубов встретил его
не в полной форме, а в обыкновенном ежедневном костюме,
что было принято
за неуважение и пренебрежение. Теперь Александр Васильевич ему отплатил, приняв временщика в дверях своей спальни, в одном ночном белье.
На разводе он делал вид,
что не может справиться со своей плоской шляпой, снимая ее, хватался
за поля то одной, то другой рукою — все мимо и наконец ронял ее к ногам сумрачно смотревшего на него государя.
—
Что ты меня, помилуй бог, морочишь? Есть и нет,
что за оказия?
Не явился же ты с того света?
— Она, конечно,
не виновата. Но она видит в этом перст наказующего ее Провидения. Я уже говорила с ней. Я
за тебя ручалась,
что ты все простишь ей,
что ты ее так любишь.
Острое впечатление от неожиданного визита Лопухина миновало, но хорошее расположение духа лишь изредка
за эти дни посетило Александра Васильевича. Скука и тоска одолевала его все больше и больше, тем более
что он
не имел самого необходимого условия для довольства настоящим — личной свободы.
Я получил известие о знаменитой победе вашей над упокоенным вами генералом Жубертом. Рад весьма, а тем более,
что убитых
не много и
что вы здоровы.
Не знаю,
что приятней, вам ли побеждать или мне награждать
за победы! Но оба мы исполним должное. Я как государь, а вы как первый полководец в Европе.
Посылаю награждение
за взятие Серавали; а вам
не знаю,
что уже давать, потому
что вы поставили себя свыше награждений, определили почесть военную, как увидите из приказа, вчера отданного. Достойному — достойное. Прощайте, князь! Живите, побеждайте французов и прочих, кои имеют в виду
не восстановление спокойствия, а нарушение оного» [Фурман Н. Р. Князь А. В. Суворов-Рымникский.].
Переход, требовавший по меньшей мере восемь дней, был совершен
за шесть. Мулов в Белинцоне
не оказалось. Было несомненно,
что это дело происков недоброжелательного министра Тугута.
Генерал Багратион остановился. Его разъездные казаки донесли,
что за селением был расположен главный корпус французов. Время подходило к вечеру, а Александр Васильевич приказал
не тревожить неприятеля и повелел усилить передовые посты.
Затем Суворов стал излагать шаг
за шагом, со времени пребывания своего в Италии, все интриги, все препятствия, деланные ему бароном Тугутом с его гоф-кригсратом; говорил,
что все планы и предложения его
не были уважены австрийским кабинетом,
что гоф-кригсрат связывал ему руки во всем и во все время, и все только благовидный предлог удалить его с русскими из Италии для лучшего себе присвоения в ней областей. Он заявил,
что Корсаков разбит при Цюрихе вследствие коварных, изменнических распоряжений Тугута.