Неточные совпадения
— Так и должно быть. Они так будут вместе! — произнесла княжна ни для кого не понятные, загадочные слова и,
почти твердо шагая, направилась
к карете, поддерживаемая Эрнестиной Ивановной, моргавшей полными слез глазами.
Никто, однако, не угадал в нем гениального человека, с редкой твердостью и постоянством шедшего
к своей цели и взбиравшегося на лестницу
почестей не с беспечностью, а с терпением, изучая каждую ступень, от самой низшей до высшей.
Из большой аллеи вышла императрица Елизавета Петровна. Сделав несколько шагов, она подошла
к морскому берегу. Александр Васильевич сделал ей установленную
честь. Полюбовавшись на открывающийся морской вид, императрица медленно пошла обратно. Суворов вторично отдал ей
честь. Молодцеватый вид и отличная военная выправка тщедушного солдатика обратили внимание государыни.
— Что за вредно, я теперь
почти совсем здорова. Скоро
к тебе в гости приду. Ты думаешь не приду? — продолжала она, заметив на его лице выражение сомнения. — Еще как приду. Вот увидишь, на этих днях. Не веришь?
Наезжал
к отцу в Кенигсберг на короткое время и Александр Васильевич, который продолжал служить при Ферморе и лишь в конце 1761 года получил новое назначение, уже вполне боевого характера. Несмотря на свое
почти пассивное и лишь в редких случаях чрезвычайное незначительное участие в делах против неприятеля, Суворов-сын успел все же несколько выдвинуться из ряда. Его знали и ценили многие, в том числе и генерал Берг. Получив в командование легкий корпус, последний стал просить Суворова
к себе.
Почти тридцать лет спустя, в одном из писем своих
к Потемкину, он вспоминал про давнего своего начальника с чувством неостывшей признательности и писал: «У меня было два отца — Суворов и Фермор».
Фурманщики, или мортусы, уже были не в состоянии перевозить всех больных в чумные больницы, которых было в Москве несколько. Первая из них была устроена за заставой, в Николо-Угрешском монастыре. Большая часть из мортусов сами умерли, и пришлось набирать их из каторжников и преступников, приговоренных
к смертной казни. Для них строили особые дома и дали им особых лошадей. Они
почти одни и хозяйничали в как бы вымершем, да и на самом деле наполовину вымершем городе.
Это мнение о Сигизмунде Нарцисовиче как о рыцаре добра и
чести и бесстрашном герое составилось,
к несчастью, не у одного князя Ивана Андреевича.
В
честь князя была выбита медаль, на одной стороне которой он был изображен в княжеской короне, на другой же представлен город Москва и впереди в полном ристании на коне сидящим, в римской одежде, князь Орлов, «аки бы в огнедышащую бездну ввергающийся», в знак того, что он с неустрашимым духом, за любовь
к отечеству, живот свой не щадил. Кругом надпись: «Россия таковых сынов в себе имеет», внизу: «За избавление Москвы от язвы в 1771 году».
Когда через неделю после описанной нами беседы с княжной в гостиной Благородного собрания он вошел наконец в гостиную княжны Александры Яковлевны, последняя, вопреки светскому этикету,
почти побежала
к нему навстречу. На губах пана Кржижановского появилась едва заметная довольная улыбка.
Стоял чудный июльский вечер. В тенистой части парка, прилегающей
к пруду, царствовал тот таинственный, перламутровый полумрак, который располагает
к неге и мечте. Несколько знакомые с характером Сигизмунда Нарцисовича читатели, быть может, удивятся, что он склонен был
к мечтательности. Такие
почти несовместимые качества встречаются в человеческой натуре. Быть может, впрочем, что мечтательность эта была простым отдохновением чересчур практического ума и сластолюбивой натуры пана Кржижановского.
Капочка пала. Неожиданно, быстро,
почти бессознательно отдалась она Сигизмунду Нарцисовичу, о любви которого
к ней она до объяснения в турецком павильоне даже не подозревала.
Княжна решилась добиться истины. Но как? Не спросить же его прямо, не он ли отравил князя Баратова. А если Капочка солгала, то за что же она, княжна, нанесет такое смертельное оскорбление другу ее отца и, наконец, человеку,
к которому она относилась — и даже, надо сознаться, относится и теперь —
почти с обожанием. Надо продолжать с ним разговор, быть может, он сам скажет что-нибудь такое, что или оправдает его в ее глазах совершенно, или же подтвердит Капочкину исповедь-обвинение.
Так говорил его религиозный и набожный друг пан Кржижановский. Князь Прозоровский преклонился перед волей Божьей. Видя
к тому же, что его любимая дочь княжна Варвара хотя и грустна, но, видимо, с твердостью переносит посланное ей Богом испытание, старик еще более успокоился. Когда же после разговора княжны с Сигизмундом Нарцисовичем князь в первый раз увидел свою дочь улыбающейся,
почти веселой, спокойствие окончательно посетило его душу.
Граф посвящал все свое время лакомому куску — состоянию княжны Баратовой и, свободно черпая золото из этой сокровищницы и для себя, и для конфедератской кассы, утешался этим, питая твердую надежду овладеть в будущем самой княжной, относившейся
к нему не только с прежним презрением, но
почти с нескрываемою гадливостью.
Именно так было в доме генерал-аншефа князя Ивана Андреевича Прозоровского. Казалось, в нем ничего не изменилось. Жизнь катилась по той же колее, в какой шла до дня, в который покойный князь Баратов сделал предложение княжне Варваре. Дней приготовления
к свадьбе, сменившейся похоронами,
почти не существовало.
Княжна, и без того увлеченная его нравственным, да
к тому же и физическим обликом, считала себя после возникшего в ее уме страшного подозрения виноватой перед ним и сама шла навстречу этому подчинению железной воле этого человека, подчинению, скоро обратившемуся
почти в рабство.
Княжна Варвара Ивановна, как мы знаем,
почти с малолетства не знала над собой власти и была домашним деспотом, а потому привыкла
к свободе и подчинение было для нее новинкой, имеющей свою привлекательность неизведанного.
Если бы князь Иван Андреевич знал,
к чему приведет его дочь это узаконенное им подчинение самого себя и всего дома авторитету Кржижановского, он бы горько раскаялся в своем
почти благоговейном доверии
к коварному другу.
Он был для нее только тем ожидаемым мужем, который должен был сделать ее свободной, свободной для любви
к ее герою. Право свое на такую свободу она, уже совершенно глядевшая на все глазами своего учителя жизни Кржижановского, считала совершенно естественным,
почти законным.
Увлечение Глашей,
почти мимолетное, — этот роман далекой юности, хотя и не изгладился из памяти Александра Васильевича, но лишь в том смысле, что он стал смотреть на отношения
к женщине с необычною осторожностью,
почти исключающею повторения даже подобного романа.
Официальная холодность этой фразы в сообщении о предстоящем супружестве не может быть объяснена тем, что письмо писано
к начальнику, и лишь указывает на
почти чисто официальное, без серьезного участия сердца, отношение Александра Васильевича
к браку. Он на самом деле смотрел на брачный союз как на обязанность каждого человека: «Меня родил отец, и я должен родить, чтобы отблагодарить отца за мое рождение».
Бургомистр объяснил графу, что обед приготовлен в городском доме. Суворов быстро повернулся и скорыми шагами пошел с башни. Все отправились за ним
почти бегом. Он еще раз обошел ряды солдат и, оборотясь
к коменданту, приказал им выдать по чарке водки. Заметно было, что Александр Васильевич в хорошем расположении духа и всем доволен.
Принимая визиты от именитых и чиновных лиц, Суворов по-своему оказывал им разную степень внимания и уважения. Увидев в окно подъехавшую карету и узнав сидящее в ней лицо, он выскочил однажды из-за стола, сбежал
к подъезду, вскочил в карету, когда лакей отворил дверцу, и просидел в ней несколько минут, беседуя с гостем, а затем поблагодарил его за
честь, распрощался и ушел.
«Никогда я не забуду храбрых австрийцев, — писал Александр Васильевич в прощальном приказе
к австрийским войскам, — которые
почтили меня доверенностию и любовию; не забуду воинов победоносных, соделавших меня победителем».
— Спасите, — начал он после некоторой паузы, — спасите
честь и достояние России и ее самодержца, спасите нашего государя императора. Спасите сына его, великого князя Константина Павловича, залог царской милостивой
к нам доверенности.
Неточные совпадения
И там же надписью печальной // Отца и матери, в слезах, //
Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И
к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Люблю я очень это слово, // Но не могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд ли быть ему в
чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но обращаюсь
к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола // С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не могла, // Хоть ослепительна была.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… //
К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина
чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
А счастье было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, // Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила мать; для бедной Тани // Все были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце есть // И гордость, и прямая
честь. // Я вас люблю (
к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я буду век ему верна».
Еще предвижу затрудненья: // Родной земли спасая
честь, // Я должен буду, без сомненья, // Письмо Татьяны перевесть. // Она по-русски плохо знала, // Журналов наших не читала, // И выражалася с трудом // На языке своем родном, // Итак, писала по-французски… // Что делать! повторяю вновь: // Доныне дамская любовь // Не изъяснялася по-русски, // Доныне гордый наш язык //
К почтовой прозе не привык.