Неточные совпадения
Большие темно-карие
глаза, всегда полузакрытые веками с длинными, густыми ресницами, были прелестны, но никто не мог уловить их выражения, и если они, согласно пословице, были зеркалом души княжны Александры Баратовой,
то в этом зеркале нельзя было рассмотреть этой души.
Другая гостья была княжна Варвара Ивановна Прозоровская. Стройная шатенка, с тонкими чертами лица и с
тем наивным испуганно-недоумевающим взглядом голубых
глаз, который так нравится в женщинах пожившим людям. Маленький ротик и родимое пятнышко на нижней части правой щеки были ее, выражаясь языком паспортов, особыми приметами. Княжне Прозоровской шел двадцатый год, что не подлежало сомнению и никем не оспаривалось.
Обе девушки были одеты по тогдашней последней моде, с
тем богатством и роскошью, которые не бьют в
глаза и служат признаком настоящего аристократизма. Княжна Баратова была одета несколько проще, в домашнее платье.
Частный пристав с галантностью военного человека поднял ассигнации, быть может желая возвратить их хозяйке. Но княжна в
то время быстро пошла к выходу. Полицейский чиновник несколько времени подержал ассигнации в руках, следя
глазами за удаляющейся Александрой Яковлевной, затем вдруг, как бы спохватившись, быстро сунул их в карман.
— Да, княжна, друзьями или
теми, кто хочет ими сделаться, — не сморгнув
глазом, как бы не замечая презрительного взгляда и тона княжны, продолжал граф Довудский.
В отряде уже знали, как отнесся генерал к раненому молодому офицеру, любимому солдатами за мягкость характера, за тихую грусть, которая была написана на юном лице и в которой чуткий русский человек угадывал душевное горе и отзывался на него душою. Такая сердечность начальника еще более прибавляла в
глазах солдат блеска и к без
того светлому ореолу Суворова.
Эта ненормальность ребенка кидалась в
глаза не только своим, но и гостям. Василий Иванович делал сыну замечания, выговоры, но совершенно безуспешно. Мальчик все больше и больше замыкался в своем внутреннем мире, питался мечтаниями и грезами своего раннего воображения. Внутренняя работа продолжалась, препятствия только вырабатывали в ребенке волю, и без
того замечательно упругую, и дело двигалось своим путем.
Затем она лишь на мгновенье подняла
глаза на Александра Васильевича и окинула его таким взглядом, что
тому жутко стало.
Если его
глаза и были устремлены на море,
то только потому, что это море было перед ним. Мысли его были в Петербурге и, как это ни странно, вертелись около женщины.
Польщенное самолюбие тоже было для
того немалым импульсом и сделало в его
глазах хотя и исхудавшую, подурневшую Глашу еще более привлекательной.
Он взял ее за руку. Рука эта горела огнем и была совершенно влажная. Суворов почувствовал слабое пожатие руки и отвечал
тем же. Марья Петровна стояла несколько вдали и слезливо моргала
глазами.
Несмотря на первую сердечную рану, которую нанесла ему жизнь смертью Глаши, Суворов не предался отчаянию, не отстал от дела. Он только еще более ушел в самого себя и в исполнение своих служебных обязанностей и в изучении военных наук старался найти забвение происшедшего. Он и достиг этого. И если образ Глаши и устремленные на него ее
глаза и мелькали порой перед Александром Васильевичем,
то лишь для
того, чтобы напомнить ему его клятву о сохранении целомудрия.
Первое дело, происходившее на его
глазах, было занятие, в июле месяце, Крассена, в Силезии. Армия вслед за
тем двинулась к Франкфуртуна-Одере, и к ней присоединился Лаудонь с 15 000 австрийских войск.
С грохотом
то и дело по улицам проезжали телеги, наполненные страшным грузом — почерневшими мертвыми телами. Телеги сопровождались людьми, одетыми в странную вощеную или смоленую одежду, с такими же остроконечными капюшонами на головах и в масках, из-под которых сверкали в большинстве случаев злобные
глаза. Телеги медленно ехали по городу, направляясь к заставам, куда вывозили мертвецов — жертв уже с месяц как наступившего в Москве сильного мора.
Григорий Павлов остановился и пытливо посмотрел своими хитрыми
глазами на священника.
Тот тоже подозрительно глядел на него.
—
То есть как глупость? — вытаращил на него
глаза Сигизмунд Нарцисович, остановившись посредине кабинета.
Безгранично и, главное, безнадежно влюбленная в князя, молодая девушка первое время как-то свыклась с немым созерцанием своего героя и довольствовалась
тем, что глядела на него исподтишка, полными восторженного обожания
глазами. Он ей казался каким-то высшим существом, близость к которому невозможна ни для одной женщины.
Та вскинула на него
глаза, пораженная тоном, которым была сказана эта фраза, и послушно последовала за отцом. Князь впустил дочь и затворил наглухо двери.
Та вскинула на него
глаза, но, испугавшись, что по их выражению он начнет догадываться, что она проникла в его черные замыслы, тотчас опустила их.
Княжна решилась добиться истины. Но как? Не спросить же его прямо, не он ли отравил князя Баратова. А если Капочка солгала,
то за что же она, княжна, нанесет такое смертельное оскорбление другу ее отца и, наконец, человеку, к которому она относилась — и даже, надо сознаться, относится и теперь — почти с обожанием. Надо продолжать с ним разговор, быть может, он сам скажет что-нибудь такое, что или оправдает его в ее
глазах совершенно, или же подтвердит Капочкину исповедь-обвинение.
В странном положении очутилась княжна Варвара Ивановна Прозоровская относительно Сигизмунда Нарцисовича. С
того самого дня, когда она беседовала с ним с
глазу на
глаз и с радостным чувством убедилась, что пошатнувшийся было пьедестал ее героя стоит незыблемо, она, сама не замечая этого, подпала под власть этого героя.
Сигизмунд Нарцисович, после первой беседы с княжной Варварой Ивановной с
глазу на
глаз, старался всеми силами повторять такие свидания. Это ему
тем более удавалось, что Эрнестина Ивановна Лагранж стала сильно прихварывать и иногда по несколько дней не вставала с постели или не выходила из своей комнаты.
Он был для нее только
тем ожидаемым мужем, который должен был сделать ее свободной, свободной для любви к ее герою. Право свое на такую свободу она, уже совершенно глядевшая на все
глазами своего учителя жизни Кржижановского, считала совершенно естественным, почти законным.
Прошло часа три в ожидании знаменитого гостя. Между
тем небольшая двухвесельная лодка подошла к пристани. В ней сидели два финна в простых крестьянских одеждах, больших и широкополых шляпах, опущенных, по обыкновению, на самые
глаза. Один усердно работал веслами, другой управлял рулем. Лодку не пустили на пристань, и она должна была подойти к берегу несколько подальше. Старик, сидевший у руля, вышел на берег и начал пробираться к городскому дому.
Вместо
того, повторяем, чтобы замкнуться в самом себе и не допускать не только посторонних рук, но и
глаз до своего семейного несчастья, он сделал свидетелем и участником его целую массу людей.
— Помилуй бог, да неужели это ты? — продолжал недоумевать Александр Васильевич Суворов,
то пристально взглядывая на стоящего перед ним монаха,
то жмуря
глаза, как бы вспоминая далекое прошлое.
Он поднял голову. В его потухших
глазах блеснул злобный огонек, а в голосе прозвучали ноты еще не улегшейся ярости. Все лицо его до
того исказилось, что Александр Васильевич, не бывший, как мы знаем, человеком робкого десятка, невольно отшатнулся на стуле.
Я смотрел на мою мать во все
глаза. Я ничего ровно не понимал из
того, что она говорила мне.
— Нельзя не помнить, ваше сиятельство, — отвечал князь Багратион со слезами на
глазах, —
того счастливого времени, в которое я служил под вашею командою.
Вскоре прибыл великий князь Константин Павлович, и с ним все генералы и некоторые из полковников. Генерал Багратион вместе с прибывшими вернулся в палатку фельдмаршала. Последний встретил их поклоном, закрыл
глаза, задумался, собираясь, видимо, с силами высказать
то, что было у него на душе.
Глаза императора сверкнули гневом, но
то было лишь на мгновение. Он сам вдруг поднял руку к
глазам и долго не отнимал ее. Из-под пальцев капали горячие слезы.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А
глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными
глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; //
Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает //
То кратким словом,
то крестом, //
То вопросительным крючком.
И что ж?
Глаза его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными
глазами // Другие строки. В них-то он // Был совершенно углублен. //
То были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро с ней // Вертится около гостей, // Потом на стул ее сажает, // Заводит речь о
том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь с нею вальс он продолжает; // Все в изумленье. Ленский сам // Не верит собственным
глазам.