Неточные совпадения
Рано лишившись отца и матери, он, по выходе из шляхетского корпуса, недолго прослужил в Петербурге в одном из гвардейских полков, вышел в отставку и уехал за границу,
где при самой широкой жизни не мог не только истратить колоссального, доставшегося ему от родителей состояния, но не в силах
был тратить всего годового дохода.
Этот крик
был услышан слугами, которые и явились в кабинет его сиятельства. Их удивленным глазам представилась странная картина: лежавшего на диване князя и валявшихся на полу двух барышень. Позванные горничные унесли бесчувственных княжон в апартаменты княжны Александры,
где молодых девушек стали приводить в чувство. Княжна Александра Яковлевна пришла в себя первая.
Польская колония в Москве
была в то время довольно значительна. Представителей ее мы не
будем называть, так как и в самой Польше, и всюду,
где появляются ее сыны и дочери, роль представительниц выпадает на долю последних. Среди московских, принятых в великосветском кругу, полек выдавались две.
Первоначально царь Федор Иоаннович построил маленькую церковь и небольшие кельи. Эта церковь во имя святого Сергия существует и поныне на том месте,
где стояла полотняная церковь во время битвы. Монастырь увеличивался постройками церквей и зданий и к описываемому нами времени, благодаря вкладам царей и частных лиц,
был одним из самых богатых.
Слух о втором обмороке, уже с княжной Прозоровской, облетел находившихся на кладбище. По приказанию настоятеля бесчувственная княжна
была принесена в его покои,
где она через несколько времени пришла в себя. Когда вернулись к забытой в притворе Капочке, на лавке нашли бездыханный труп молодой девушки.
Огни
были погашены, и русский лагерь отдыхал. Кое-где раздавалось ржанье коня, который, фыркая, скакал по прошлогодним листьям и мху, покрывающим землю. Из глубины леса слышались порой окрики часовых...
— На немца ходили мы при матушке Елизавете, этот, братцы мои, хитер, с ним ухо востро держать
было надо, выскочат, как бесенята какие, прости Господи, там,
где их и не ждешь совсем…
Оставим его на дороге к Кракову,
где и произошло несколько стычек с думавшими напасть на него врасплох поляками, и попытаемся передать картину раннего детства и юности этого выдающегося екатерининского орла, имя которого
было синонимом победы и который силою одного военного гения стал истинным народным героем.
—
Где уж мне понимать… Вы, вишь, умнее стариков, — обиделся Степан. — Ну, да ладно… Пожалуйте вниз, да
будьте посмелее, поразговорчивее… Утешьте папеньку…
— Я говорю это с полным убеждением… Я тебе говорю серьезно… Ты знаешь меня довольно… Я не
буду шутить там,
где идет дело о сыне моего старого друга. У тебя, повторяю, необыкновенный сын… На двенадцатом году он знает более, нежели многие из наших генералов… На нем почивает благословение твоего крестного отца — бессмертного Петра, которого Господь Бог сотворил нарочно для пересоздания России… В твоем сыне Александре так же открылся гений, как и в младенце Петре…
Где стоит теперь дворец великого князя Сергия Александровича (бывший дом князей Белосельских), в елизаветинское время находился дом князя Шаховского; рядом с ним
было Троицкое подворье, затем дом гоф-интенданта Кормедона, купленный Бироном, и при императрице Елизавете конфискованный и отданный духовнику императрицы Дубянскому. Далее по Невской перспективе, по Морской и Миллионной, стояли дворцы и дома вельмож.
Этот заключенный
был граф Левенвольдт. Воображению молодого Суворова снова представилось все слышанное им: долговременная служба графа Левенвольдта при дворе, отменная к нему милость монаршая, великолепные палаты,
где он, украшенный орденами, блистал одеждой и удивлял всех пышностью.
Он похудел и поседел так, что его не узнали не только дети, но даже жена. Озлобленный, угрюмый, он начал вдруг
пить, и домик,
где жил Суворов, этот приют тишины и покоя, вдруг сделался адом. Отец Илларион оказался буйным во хмелю, как и все пьяницы с горя. Вынесенное им позорное наказание, двухлетняя ссылка, все это изменило его прежний строгий, но справедливый характер и посеяло в его сердце семена страшной злобы на людей и судьбу.
Петергоф, или, как тогда называли, Петров двор,
был основан Петром Великим в 1711 году, но еще в XII веке все побережье Финского залива,
где теперь лежит Ораниенбаум, Петергоф и Стрельня,
было заселено новгородцами Вотской пятины. Последняя, по распределению новгородских владений, входила в состав Дудергофского погоста.
Вся местность,
где теперь лежит Петергоф, при владычестве новгородцев принадлежала известному посаднику Захарию Овинову. Позднее, с упадком Великого Новгорода, в 1478 году, весь этот край
был завоеван московским царем и присоединен к Орешковскому уезду. В эти годы весь теперешний уезд Петергофский отошел во владение к московскому воеводе Афоне Бестужеву.
Так как такие поездки, особенно осенью, в бурную погоду, представляли немало опасности, то государыня и склонила царя невдалеке от Кронштадта построить дворец или заезжий дом, от места,
где бы переезд морем
был недалек и удобен.
Послушавшись совета супруги, Петр в 1709 году устроил себе небольшую гавань для пристанища судов и невдалеке от нее,
где теперь Купеческая гавань, построил две светлицы или заезжий дом. По преданию, по другую сторону светлиц
была поставлена царем деревянная церковь Благовещения. Теперь на месте светлиц находятся казармы конно-гренадерского полка, и место,
где находилась церковь, обозначено каменной тумбой с крестом на верхней плите.
Особенно замечателен
был кабинет,
где находилась библиотека царя, отделан французским скульптором Николаем Пино, выписанным по рекомендации архитектора Леблонда и отличался своими превосходными резными украшениями [Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга.].
Сама же постройка Марли возобновлена императрицей Елизаветой Петровной. При ней же
была сделана в Монплезир проходная каменная галерея, а в описываемое время окончена графом Растрелли постройка каменной кухни,
где императрица сама занималась приготовлением кушаний для своего стола, изобретая часто совершенно новые.
Для этой забавы на окраине слободы находился охотный двор,
где цесаревна тешилась искусством соколов в вышитых золотом, серебром и шелками бархатных клобучках, с бубенчиками на шейках, мигом слетавших с кляпышей, прикрепленных к пальцам ловчих, сокольничьих, подсокольничьих и кречетников, живших на том дворе,
где и содержались притравленные сокола, нарядные сибирские кречеты и ученые сибирские ястребы, так что этот охотничий двор
был скорее сокольничий.
В Петербурге императрица Елизавета Петровна жила в своем дворце на Царицыном лугу, но больше в другом у Зеленого моста (теперь Полицейский). Она имела обыкновение спать в разных местах, так что заранее нельзя
было знать,
где она ляжет. Это приписывали тому, что она превращала ночь в день и день в ночь.
Императрица
была очень суеверна и боялась покойников: она не входила в тот дом,
где лежал покойник.
Но не дождавшись брачного венца, Шубин
был арестован по повелению императрицы Анны, долго томился в оковах, в так называемом каменном мешке,
где нельзя
было ни сесть, ни лечь, и, наконец, отправлен в Камчатку и обвенчан там, против воли, с камчадалкой.
Его привезли в Петербург,
где 2 марта 1743 года он
был произведен «за невинное претерпение» прямо в генерал-майоры и лейб-гвардии Семеновского полка в майоры и получил Александровскую ленту. К этому-то Шубину и
был позван Суворов.
По мере приближения к нему снова волна служебных обязанностей охватила его, и в ней утонули пережитые им впечатления сегодняшнего дня. Он стал обдумывать, все ли исправно во вверенном ему капральстве. Ответ получался утвердительным. Незаметно он достиг своей палатки,
где он жил с несколькими товарищами. Последних в ней не
было.
Молодая девушка слегла. При других обстоятельствах Марья Петровна отправила бы ее в больницу, но теперь, ввиду того что в Глаше принимал участие Александр Васильевич, она положила ее в большой комнате,
где и
была устроена покойная постель. Сделано это
было, конечно, не без совещания с Суворовым.
— Ви попов жен, женщин бедный. Солдат — казенный шеловек…
где брать грош, а у меня
есть, на мой старый век хватает…
— Вот бы мне пожить в деревне,
где есть лес и речка, я бы там одним духом поправилась.
В 1752 году сержант Суворов
был послан с депешами в Дрезден и Вену,
где и находился почти восемь месяцев, с марта по октябрь. Причиною выбора Александра Васильевича для такой командировки
было, конечно, кроме его служебной репутации, также и знакомство его с иностранными языками.
Под начальством генерала Берга началась боевая известность Суворова. Его боевой дебют
был при деревне Рейхенбах,
где он артиллерийским огнем заставил отступить неприятеля. Вслед за тем под Лигницем он выдержал, начальствуя одним крылом Бергова корпуса, сильный натиск пруссаков при атаке аванпостов прусской армии, предводимой королем, и отступил к своей позиции, ни на пядь не подавшись назад.
Сделав таким образом точную съемку лагеря, Александр Васильевич спрятал свою книжку, спустился с дерева и снова, то ползком, то согнувшись в три погибели, то бегом, между высокими кустами вернулся к тому месту,
где его ожидали казаки. Последние
были в большой тревоге. Увидав, что их подполковник пошел прямо, на так сильно испугавший их неприятельский лагерь, казаки послушно забрались вместе с конем Суворова в частый кустарник и притаились там.
Все трое поскакали в противоположную сторону леса,
где, по расчетам Суворова, должен
быть расположен лагерь Фермора. Он не ошибся.
Ксения Григорьевна
была жена придворного певчего Андрея Петрова, состоявшего в чине полковника. Она в молодых летах осталась вдовою и, раздав все имение бедным, надела на себя одежду своего мужа и под его именем странствовала сорок пять лет, изредка проживая на Петербургской стороне, в приходе святого апостола Матвея,
где одна улица называлась ее именем.
Отец Иоанн находился на дворе вместе с матушкой-попадьей и двумя сыновьями-подростками. Последние вместе с матерью
были заняты устройством еще двух костров со стороны соседнего дома,
где умирала старуха.
Оба княжеские дома стали в короткое время очень близко друг к другу. Это не осталось незамеченным московскими светскими кумушками, и те разнесли об этом весть по всем светским гостиным,
где даже заговорили о сватовстве еще тогда, когда о нем не
было и речи.
Казнь над преступниками
была совершена 21 ноября. Убийцы Василий Андреев и Иван Дмитриев
были повешены на том самом месте,
где совершено убийство. К виселице
были приговорены еще двое — Алексей Леонтьев и Федор Деянов, но виселица должна
была достаться одному из них по жребию.
На месте,
где был убит архиепископ Амвросий, в память этого прискорбного случая
был поставлен каменный крест. К тому же времени относится приказ прекратить набатный звон по церквам и ключи от колоколен иметь у священников.
Идя на одно из таких вечерних свиданий по галерее и темному коридору, соединяющих главный дом с флигелем,
где жил Кржижановский, она уже подходила к двери его комнаты, как вдруг услыхала два мужских голоса. Сигизмунд Нарцисович
был, видимо, не один. Она остановилась в недоумении.
Княжна Варвара Ивановна также изредка бывала у княжны, поселившейся в верхнем этаже дома. Нижний этаж,
где находились апартаменты покойного князя и роковой кабинет,
были по приказанию княжны Александры Яковлевны заперты наглухо.
Дав отдохнуть своим храбрецам один только час, Александр Васильевич возвратился в Слоним и, оставив там пленных, раненых и тяжести, под малым прикрытием пошел немедленно к Пинску,
где находилось остальное войско Огинского и
где было собрание его приверженцев, разогнал их, рассеял, принудил к покорности и через Брест возвратился в Люблин, успокоив Литву и лишив конфедератов последней надежды на возмущение этой провинции.
Суворов, как мы знаем, не любил придворные сферы. Самолюбивый до крайности, он рисковал затеряться между блестящими «екатерининскими орлами», а потому
был в своей среде лишь на полях битв,
где ему уже и в описываемое нами время не
было равных.
Еще до конфедератской войны один возвратившийся из заграничного путешествия офицер привез из Парижа башмаки с красными каблуками и явился в них на бал,
где был и Александр Васильевич. Последний не отходил от него и все любовался башмаками.
Но политические отношения к Швеции переменились, и Суворов по собственной просьбе
был отправлен в действующую армию в Турцию,
где в 1773 году возобновились прерванные
было военные действия.
Люди уносят в свои могилы не только тайны своих ближних, но и свои собственные, а среди них главную тайну — тайну смерти. Если бы живые могли проникнуть в нее, насколько
было бы меньше в мире зла, преступлений, коварства и лжи, а
быть может, тогда не
было бы и жизни. Могилы
были забыты — жизнь кипела ключом, и более всего там,
где на поверхности, казалось,
была гладь без малейшей зыби.
Она чувствовала где-то в глубине своей души, что то, на что надеется, что предполагает этот человек, идет вразрез с тем понятием о нравственном и безнравственном, которое ей внушили с детства и о чем не раз повторяла ей Эрнестина Ивановна, но сила над ней этого человека
была выше ее самой и заученной ею морали. Великосветское общество Москвы того времени, по распущенности нравов, не давало для Варвары Ивановны почвы, о которую она могла бы опереться, чтобы противостоять планам Кржижановского.
Венчание происходило в церкви Феодора Студита, что на Никитской, а бал
был дан в доме князя Ивана Андреевича Прозоровского, перебравшегося во флигель,
где было еще несколько свободных комнат, и отдавшего дом в распоряжение молодых супругов. Весь великосветский московский бомонд присутствовал на этой свадьбе «непобедимого Суворова» и бывшей невесты князя Баратова.
Григорий Александрович не мог простить этого герою Измаила. Суворов
был отозван в Петербург,
где государыня, желая наградить победителя, велела спросить его:
где он желает
быть наместником?
— Не за что, не за что! — закричал он. — Я вас люблю, маменька; прямо, по-солдатски, говорю: люблю. Я солдат прямик, не двуличка,
где мысли, тут и язык! Смотрите же, маменька, — прибавил он, прищуриваясь и грозя пальцем, — чтобы не
был у вас за ужином голодным; я русский солдат, люблю щи да кашу.
Варвара Ивановна
была с Александром Васильевичем в Таганроге, в крепости святого Димитрия, в Астрахани, в Полтаве, в Крыму — везде,
где Суворов мог доставить ей некоторую оседлость и необходимейшие удобства. Не
было ее лишь в Турции и в Заволжье, во время погони за Пугачевым, но ни тут, ни там ей и не могло
быть места при муже.