Неточные совпадения
Большинство такого рода молодых людей так и остается
до конца дней живота своего подающими надежды, некоторые из них вскоре обращаются в безнадежных. Но Николай Леопольдович был из молодых да ранний, и с первого взгляда на него можно было, не будучи пророком, предсказать,
что он не пропадет и спокойно дойдет
до раз им намеченной цели… Цель эта, впрочем, вся исчерпывалась рефреном известных куплетов...
Он дошел
до того,
что не мог равнодушно выносить этого спокойного, невозмутимого человека.
Усадьба князей Шестовых лежала в одной из лучших местностей Т-ской губернии. Не говоря уже о том,
что в хозяйственном отношении именье это было золотое дно — черноземная почва славилась своим плодородием, а «шестовская» пшеница всегда дорого стоила на рынке, — самое местоположение усадьбы было
до нельзя живописно.
С больными же крестьянами орудовал приезжавший с ним фельдшер. Особенное свойство Августа Карловича было то,
что он часто допивался
до красной собаки и это было уже высшим пунктом его опьянения.
Княжна была
до крайности самолюбива и из одного самолюбия шла всегда первой, тем более,
что способности ее были из выдающихся, и первенство это доставалось ей без усиленного труда.
Дома, еще и
до поступления в пансион, и во время пансионского курса (она, как потом и сестра, была приходящей), Анна Ивановна напевала ей в уши,
что она красавица и при этом забавляла ее, по ее мнению, невинными рассказами о блеске, туалетах и роскошной жизни ее тетки Зинаиды Павловны за границей, еще
до замужества.
Побеседовав несколько времени с княгиней, и уверив ее,
что злоупотреблять позволением князя Александра Павловича занимать ее было бы с их стороны опрометчиво для будущего, он оставил ее за любимым ее занятием — раскладыванием пасьянса, а сам поспешил на террасу, оканчивать свой разговор с княжной, который он решил сегодня же довести
до благополучного конца, так как почва, по его мнению, была подготовлена.
Ей казалось,
что рука этого человека настолько твердая, непоколебимая опора,
что она, княжна, может теперь спокойно и безмятежно смотреть в будущее, отдохнуть от пережитых треволнений,
что он один доведет ее
до цели, выведет ее на широкую желанную дорогу.
Она без ужаса не могла представить себя без него. Холодный пот выступал у ней на лбу при одной мысли о возможности остаться снова одной. Она поняла,
что безумно, страстно любит его. Она полюбила его прежде всего за смелость, с которой он взял ее. Эта любовь, в течение каких-нибудь двух недель со дня рокового свиданья в «старом парке», возросла
до самоотречения.
Хотелось ему также познакомиться с отцом и сестрой княжны Маргариты Дмитриевны. С последней в особенности, так как она являлась наследницей двухсоттысячного капитала и, пока
что,
до сих пор состояла ею.
Ею
до сих пор он был чрезвичайно доволен. Он чувствовал,
что она была вся в его руках,
что она на самом деле отдалась ему беззаветно и бесповоротно,
что она полюбила его со всею страстью молодого, нетронутого организма. Он глубоко верил только в такое плотское чувство и оно служило, по его мнению, верным залогом,
что она не будет в будущем перечить его планам и не выдаст, если попадется.
— Никак нет-с. Два шага по Дворянской. Сейчас, как выйдете из подъезда, повернете налево, за угол, дойдете
до бульварчика,
что у Собрания, по правой стороне против бульварчика, второй дом будет, одноэтажный, в пять окон, окрашенный в дикую краску.
Поиски ключа отняли немало времени, а потому когда Николай Леопольдович дошел
до указанного лакеем гостиницы бульварчика и посмотрел на часы, то оказалось,
что было без четверти семь.
—
Что вы там ни говорите, барон, про своего Арапа, собака, нет слов, хорошая, но
до моего Артура ей далеко. На вид она у меня не мудреная, по душе скажу, даже и порода не чиста, но ума палата, да не собачьего, сударь вы мой, а человеческого ума. Не собака — золото; только не говорит, а заговорит — профессор. Вы
что это, господин ментор, в усы смеетесь, или не верите? — обратился он к Гиршфельду.
Шатов не счел нужным скрывать ни от кого,
что он состоит ее женихом, и многим даже передал обстановку их печального обручения, и то,
что покойный князь, за день
до его смерти, уведомил своего брата письмом о предстоящей свадьбе и
что Лидия Дмитриевна тоже написала об этом в письме дяде и сестре.
— Отворять без надлежащей власти неудобно. Мы не знаем,
что встретим в кабинете.
Что же касается
до помощи, то если это продолжается со вчерашнего, вечера, то какой-нибудь час не составит разницы — становая квартира в пяти верстах… — отвечал Гиршфельд.
Подробно рассказал он о нанесенных ему покойным князем побоях, знаки которых не прошли s
до сих пор, и о том,
что под влиянием злобы и толков о появлении старого князя, говорил приписанные ему слова.
Огорчало ее лишь то,
что все еще более полугода оставалось
до дня их свадьбы.
Она не могла сказать, чтобы она заметила между ними
что либо такое,
что могло бы окончательно убедить ее в справедливости этого страшного вывода, но те мелкие подробности их отношений, которые теперь не только не ускользали от ее внимания, но даже восстали перед ней в более резких, выпуклых чертах, доводили ее почти
до полного уразумения горькой действительности.
Лидия Дмитриевна, между тем, доехала, не чувствуя холода, несмотря на то,
что на дворе стоял сильный мороз,
до дома, где помешалось реальное училище.
Несколько докторов положительно не знали,
что делать. Они приказывали выносить портрет, но волнение больного при исполнении этого приказания еще более увеличивалось — он доходил
до бешенства.
Вращаясь и занимая почетное место среди высшего московского общества, спускаясь
до благоговеющего перед ней, по крайней мере по ее мнению, среднего, Зинаида Павловна поняла,
что более открытые ее отношения к ее поверенному шокировали бы ее, не увеличивая наслаждения, и оценила вполне данный в этом смысле Гиршфельдом еще в Т. совет.
Сознание,
что этот, когда-то протежировавший ему, его бывший учитель брезгливо отвернулся от него и при встрече обдаст его как бы ледяною водою холодной сдержанностью,
до боли уязвляло его самолюбие.
—
До меня дошли сведения, — начал он с заметною дрожью в голосе, —
что вас постигло несчастье.
—
Что за мысли, я останусь
до гроба верным твоим рабом, преданным тебе душою и телом.
Половицы ходили ходуном, а в двойных рамах маленького единственного окошечка с железной решеткой стекла были
до того грязны,
что едва пропускали свет.
— Так вот
до чего я дошла! — чуть слышно произнесла она, и губы ее искривились зловещей улыбкой. — Я, княжна Маргарита, была игрушкой этого бандита… Словно ничтожная тварь, я, не задумываясь, шла от преступления к преступлению в угоду этому выродку из жидов!.. Где же были мой ум, моя воля?.. Как могла меня так отуманить страсть к этому каторжнику?.. Какой стыд, какой позор, какое унижение!..
Он почувствовал,
что после прочтения этой исповеди он полюбил уже не ее падшую, преступную, а какую-то другую, возродившуюся, раскаявшуюся, прекрасную и несчастную.
До прочтения он хотел лишь увидать ее, проститься с ней, теперь он хотел быть около нее, всю жизнь,
до гроба. Антон Михайлович и теперь машинально, но бережно вынул из бокового кармана конверт и развернув рукопись, стал читать ее.
Антон Михайлович ясно помнит,
что он дочитал
до конца эту корреспонденцию, но более он не помнит ничего.
— Да, невеста, более
чем невеста — жена, хотя еще не венчанная!.. И я хочу, чтобы с ней обращались, как с таковой
до тех пор, пока я, произведенный в офицеры, не поведу ее торжественно к алтарю, не искуплю этим свой грех перед нею, не отблагодарю ее, посвятив ей всю мою жизнь за ее любовь и доверие ко мне.
Углы рта Александры Яковлевны снова дрогнули. Она хотела крикнуть,
что ей не нужно подачек из ее собственных денег, но
до боли закусила губу и смолчала.
В этот же вечер она довела
до сведения княгини,
что завтра с почтовым поездом выезжает в Москву. На другой день на Николаевском вокзале дворецким князя Василия был вручен ей пакет, в котором она нашла одиннадцать радужных бумажек. Посланный, видимо действуя по приказанию, выждал, пока она взяла билет и села в вагон, и удалился с платформы лишь тогда, когда поезд тронулся.
Пикантное личико вновь появившейся у княгини камеристки — нельзя сказать, чтобы не пробудило грешных мыслей в уме падкого на счет клубнички Гиршфельда, но занятый в это время обдумыванием более серьезных планов, он отложил
до времени их осуществление. Грубые же заигрывания его с Александриной наедине встретили с ее стороны такой энергичный, полный собственного достоинства отпор,
что заставили Николая Леопольдовича призадуматься и более не повторять их.
Надо заметить,
что Петухов уже десятки лет со страстью предавался уженью рыбы и ему были известны не только все рыболовы-крестьяне подмосковных деревень, но круг его знакомств с ними расширялся вплоть
до Поволжья, и он по временам, летом, пропадал из Москвы по неделям, корреспондируя из посещаемых им городов и деревень, и предаваясь своей страсти к удочке.
Николай Леопольдович молчал,
до крови закусив нижнюю губу. Подозрения,
что Петухов затевает против него что-то недоброе, разрасталось в его душе. С тех лор, как он попал в первую петлю им самим сплетенных тенет и был всецело в руках Александры Яковлевны Гариновой, он с какой-то болезненной боязливостью стал относиться ко всем, кто знал его близко при жизни Зинаиды Павловны.
— Никаких благодарностей, — перебил его, кроме того, Гиршфельд: — я плачу вам за молчание и надеюсь,
что после этого у вас не явится мысли доводить обо мне какие-либо сведения
до прокурорского надзора.
Прочитав утром роковую заметку, вносивший исправно свою ежемесячную дань саврас ошалел
до того,
что вчерашнего хмеля как не бывало, и он, совершенно трезвый, помчался для объяснения в редакцию, помещавшуюся в то время на набережной Москвы-реки. В трезвом виде он, надо заметить, был смирнее ягненка.
Перед ней, на маленьком, низеньком столике, стоял серебряный кофейник, такая же сахарница и недопитая чашка севрского фарфора на серебряном подносе. Она по временам пила из нее маленькими глотками, при
чем движение ее руки, в откинутом рукаве утреннего капота, давало возможность видеть эту полненькую ручку, покрытую легким пушком, почти всю
до плеча.
— Я своим бабьим хвостом сделала то,
чего не могли сделать
до меня сотни мужчин! — говорила торжествующая Анна Аркадьевна.
— Я докладывал, но они сказали,
что они знают; да у них
до вас особенное дело, личное, а потом добавили: я буду в шесть часов, попроси барина подождать меня; иначе он завтра же раскается, если не примет меня. Он меня знает хорошо.
Флегонт Никитич повествовал о том, как, года за два
до своего отъезда из Сибири, он составлял на пароходе «Коссаговский», во время остановки его у Нарыма, акт о самоубийстве ехавшего на службу иркутского городового врача, Антона Михайловича Шатова, оставившего после себя записку,
что он завещает все находившееся при нем имущество и деньги тому полицейскому офицеру, который будет составлять акт о его самоубийстве, причем просить его похлопотать, чтобы его похоронили рядом с той арестанткой, которая только
что умерла на барже.
Хотя княжна ни разу не назвала его в своей исповеди ни по имени, ни по фамилии, но человек, доведший ее
до преступлений, был так ясно обрисован,
что едва ли бы кто затруднился тотчас же узнать в нем Николая Леопольдовича.
— Боже мой,
до чего я дошел!
До потери рассудка!.. — прошептал он.
— Актриса, талант, грация, красота!.. Она играет первые роди в театре Львенко… Вся Москва сходит с ума, толпа поклонников, но она со всеми ровна: ни малейшего предпочтения, и все довольны. С моим другом Николаем Леопольдовичем она даже холоднее,
чем с другими, — вот почему я и догадался о их близости. Я знаю женщин, mon cher. Газеты превозносят ее
до небес… Да неужели ты не читал?
При первом появлении ее на сцене, князь Виктор вздрогнул — по его телу как будто пробежала электрическая искра. Что-то знакомое мелькнуло ему во всей изящной фигуре красавицы-актрисы. Нельзя сказать, чтобы он совершенно не узнал в ней Александру Яковлевну Гаринову; время — более трех лет — и костюмы изменили ее почти
до неузнаваемости: она пополнела, похорошела и даже как будто выросла, так
что хотя Виктор, увидав ее, с первого разу мысленно воскликнул...
— Очень рада, князь, познакомиться с вами! Надеюсь,
что вы будете у меня; адрес мой сообщит вам ваш друг. Завтра от двух
до четырех я буду одна! — сказала она, протянув ему руку, которую Виктор машинально пожал.
— Я сжалилась над вами и устроила это, быть может, последнее — это зависит от вас — свидание с вами. Я могла вчера еще сделать то,
что вы уже нынче не могли бы надеть этого честного мундира, который вы клялись не надевать
до тех пор, пока я не буду, с согласия ваших родителей, объявлена вашей нареченной невестой. «Подлец», говорили вы тогда, «не должен позорить мундира». А между тем, князь, вы в нем!..
— Я вчера публично, при вашем друге, имела полное право плюнуть вам в глаза и рассказать ваше бесчестное, постыдное бегство от опозоренной вами девушки. Я пощадила вас и принесла жертву в честь вашего, вами самими опозоренного, мундира. А почему я это сделала? Потому
что я искренне любила вас, потому
что не разумом, а сердцем я
до сих пор люблю вас…
— Люблю?.. — с иронической улыбкой повторила она уже более мягким тоном. — Люблю?.. А где же вы были
до сих пор? Почему вы не бросились на поиски любимой вами женщины, как только
что вернулись из-за границы, узнав,
что ваша матушка с позором выгнала за ворота вашу жену перед людьми и перед Богом, как вы называли меня когда-то?..
— Это
до меня не касается. Вы слышите,
что я сказала? Ваше дело исполнить. Сделайте скорее; слышите?