Неточные совпадения
— Если вы захотите заняться чтением,
то наша библиотека к вашим услугам; мы получаем все новые журналы и книги… — переменила
разговор княгиня, обращаясь к Гиршфельду.
— Я объясню вам это впоследствии, но если вы с предубеждением,
то, значит, я в вас ошибся, и нам лучше прекратить этот
разговор.
За роскошным поминальным обедом и после него
разговоры шли на
тему совершенного княжеским камердинером преступления.
Он крепко поцеловал ее.
Разговор перешел на более серьезные
темы. Княгиня решила переехать вместе с племянницами на постоянное жительство в Москву.
С присутствующими, при этом
разговоре, случилось
то, что обыкновенно бывает с рассматривающими загадочные картинки. Стоит только указать, в чем заключается секрет, как он так и бросается в глаза. Через несколько минут, уже вся зала говорила об этом курьезном открытии. К вечеру вся Москва.
— Что такое с Лидой? — спросил княжну Маргариту Дмитриевну Шатов. — Она несомненно больна, а между
тем уверяет, что чувствует себя совершенно здоровой, избегает
разговоров со мной о ее болезни, рано стала ложиться, видимо слабеет день ото дня, а между
тем упрямо молчит на все расспросы.
Разговор шел о здоровье Шатова, о перенесенной им болезни. Ни
тот, ни другой не коснулись ни единым словом столь недавнего, страшного для них обоих, прошлого. Только при прощании больной крепко, на сколько хватило силы, пожимая правой рукой руку своего друга, левой указал ему на висевший над постелью портрет.
Несмотря на
то, что при их свиданиях как и при посещениях Карнеевым Шатова во время болезни,
разговор ни одним словом не касался грустного прошлого, похороненного в могиле княжны Лиды и близкой от нее кельи послушника Ивана, Антону Михайловичу тяжелы были свидания с ушедшим из мира другом.
Николай Леопольдович поставил себя с молодым князем на дружескую ногу, выслушивал с интересом его похождения, пикантные анекдоты, заводил сам
разговор на
те или другие игривые
темы, извращая еще более уже и так испорченное воображение юноши, не сдерживая его, но, напротив, толкая вперед по скользкому пути кутежа и разврата, иногда даже и сам принимая в этих княжеских кутежах благосклонное участие.
Беседа Гиршфельда с княжной Маргаритой продолжалась уже в более миролюбивом духе. Николай Леопольдович сказал ей, чтобы она ни единым словом не проговорилась княгине о
том, что она знает о потере всего своего состояния, передав ей свой
разговор с Зинаидой Павловной по этому поводу.
Анна Аркадьевна, между
тем, сидела в уютной, роскошно отделанной конторе театра, и вела деловой
разговор с главными воротилами дела — актерами Матвеем Ивановичем Писателевым и Андреем Николаевичем Васильевым-Рыбаком.
Разговор затем перешел на другие
темы, и приятели, условившись как провести вечер, расстались.
— Да чего ты ко мне пристал с ней? Если хочешь, поедем в Москву — познакомлю! — заметил Владимир раз своему другу, когда
тот перевел
разговор на Пальм-Швейцарскую.
Несколько метких замечаний и громких фраз последнего, брошенных в кратковременном
разговоре, так понравились недалекому по уму отпрыску древнего рода князей Шестовых, что он, разгоряченный к
тому же винными парами, начал умолять своего нового знакомца разделить с ними компанию, на что
тот, поломавшись для вида и изрек несколько высокопарных демократических сентенций, согласился.
Он не только сам предложил ей
те восемь тысяч, о которых она упомянула в
разговоре с Воскресенским, но скупил и другие претензии на нее, в
том числе и претензию Гиршфельда, по закладной на театральное имущество.
Владимир, между
тем, перешел в гостиную, где Стефания Павловна стала занимать его
разговором, расспрашивать о столичных удовольствиях.
Основной чертой его характера было презрение к людям, в нем заискивающим и ему помогающим. Может быть эта происходило от сознания, что он стоит головою выше его окружающих по уму и по знаниям и от озлобления, что жизнь его сложилась так, что он сделался для охранителей правового порядка чем-то в роде травленного зайца. Глумление над этими охранителями было любимою
темою его
разговоров.
На этом
разговор между ними кончился, и отъезд Луганского на дачу к Гиршвельду состоялся в
тот же вечер.
Гиршфельд перевел
разговор на другую
тему.
Через несколько дней по приезде в Петербург, Николай Леопольдович поехал с визитом в Александре Яковлевне. Она жила в
той же квартире на Николаевской улице. Между прочими
разговорами он приступил к главной цели своего визита.
Разговор с матерью ставил, таким образом, на карту его жизнь, а жить ему еще хотелось,
тем более, что он считал себя любимым своим кумиром.
Шестов с жаром пожал ее. Николай Леопольдович усадил его в кресло, сел сам и они принялись толковать. Результатом их
разговора было
то, что князь Владимир написал под диктовку Гиршфельда донос на своего опекуна барона Розена, обвиняя его в растрате опекунских сумм и отказываясь от поданной им, по наущению
того же барона, жалобы на Николая Леопольдовича. Последний вручил ему при прощании двести рублей и обещал небольшую периодическую помощь.
Вошедший лакей доложил, что подано завтракать. Вознесенский повел своего гостя в столовую. За завтраком
разговор вертелся на
той же
теме ареста Николая Леопольдовича в частности и низкого нравственного уровня современного общества вообще.
— К чему! Я вам верю и, кроме
того, расписка ваша для меня бесполезна, так как по ней я, защищавший вас по назначению от суда, требовать с вас не буду иметь права… — отвечал адвокат и перевел
разговор на обстоятельства дела.
Константин Николаевич Вознесенский, не забывший, не смотря на
то, что уже минуло более года, своего
разговора с отцом Варсонофием по поводу ареста Николая Леопольдовича и наглядно вглядываясь пристально в жизнь современного общества, все более и более убеждаясь в правоте высказанного им тогда взгляда на общую эпидемическую, если можно так выразиться, преступность, положив в карман полученную им газету с сообщением об обвинении Гиршфельда, поехал в Донской монастырь.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий
разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться
разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал без глупого жеманства, // И прерывал его меж
тем // Разумный толк без пошлых
тем, // Без вечных истин, без педантства, // И не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
Желать обнять у вас колени // И, зарыдав, у ваших ног // Излить мольбы, признанья, пени, // Всё, всё, что выразить бы мог, // А между
тем притворным хладом // Вооружать и речь и взор, // Вести спокойный
разговор, // Глядеть на вас веселым взглядом!..
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За
то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто
разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
Кто жил и мыслил,
тот не может // В душе не презирать людей; // Кто чувствовал,
того тревожит // Призрак невозвратимых дней: //
Тому уж нет очарований, //
Того змия воспоминаний, //
Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть
разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.