Неточные совпадения
Усадьба князей Шестовых лежала в одной из лучших местностей Т-ской губернии. Не говоря уже о
том, что в хозяйственном отношении именье это было золотое
дно — черноземная почва славилась своим плодородием, а «шестовская» пшеница всегда дорого стоила на рынке, — самое местоположение усадьбы было до нельзя живописно.
Свой ежедневный режим княгиня также не изменяла для гостей, которые, по большей части соседние помещики и губерские власти, по несколько
дней гостили в Шестове, ведя себя совершенно как дома, заказывали себе в какое хотели время завтраки (два повара, один переманенный князем из клуба, а другой старик, еще бывший крепостной, работали, не покладая рук, в обширной образцовой кухне), требовали себе вина
той или другой марки из переполненных княжеских погребов, не мешали хозяевам, а хозяева не мешали им, и обе стороны были чрезвычайно довольных друг другом.
Разочарованная ли судьбою, утомленная ли долгим ожиданием, или же под влиянием страсти, но только в один прекрасный
день, или лучше сказать вечер, она убежала из родительского дома с сыном и наследником неизмеримых богатств незадолго до
того отошедшего к праотцам местного откупщика.
— Именно какое
дело? — продолжал он. Если ты думаешь, что в наших отношениях не играет роль с моей стороны никакое чувство, если ты полагаешь, что мизерною подачкою в Москву ты купила меня,
то поздравляю тебя с такою победою, а себя с таким твоим лестным мнением о моей особе.
— Будь благоразумнее и этого не случится. Поверь мне, что княжна мне сама по себе совершенно не нужна. Она нужна мне, как средство. Я желаю заслужить полное доверие князя, сделаться даже в будущем его поверенным. Я только для тебя согласился быть учителем. С зимы я займусь адвокатурой. Как поверенный князя, я могу спокойно приезжать сюда по
делам, даже гостить, мы будем видиться чаще. Я буду, кроме
того, на страже интересов любимой женщины, т. е. твоих.
Он видел, что Николай Леопольдович все вертится около княжны Маргариты и, кроме
того, раз
днем он поймал на пороге его комнаты Стешу.
— Вот тебе, Зизи, гостя привел, побеседуй с ним, а
то они с княжною,
того и гляди, друг друга сглазят, по целым
дням не наглядятся. Покойной ночи. Впрочем, это мне, а вам приятного вечера! — пошутил он и удалился.
Князь, в самом
деле, уже успел посвятить его во все свои
дела, показал написанное им духовное завещание, советовался с ним о покупке
тех, или иных бумаг, о продаже имеющихся у него и замене их другими.
Кроме
того, как мы уже знаем, ему надо было провести
дня два в отсутствии из княжеской усадьбы.
Он давно уже подыскал в уме своем оправдания ее с ним поступка, ее поспешного бегства из Москвы, после
того счастливого для него
дня, когда он увидал в ее глубоких, как море, глазах светоч зарождающейся взаимности.
Он привел ее в гостиную и усадил на
то самое кресло, с которого так недавно, только третьего
дня, она убежала к отцу сообщить ему о первом ее шаге в новую полную жизнь, о решимости исполнить первый долг женщины — стать любящею женою, а теперь в соседней комнате этот ее отец и друг, благословивший ее на этот акт, отдавал последний долг в своей оканчивающейся жизни.
Шатов не счел нужным скрывать ни от кого, что он состоит ее женихом, и многим даже передал обстановку их печального обручения, и
то, что покойный князь, за
день до его смерти, уведомил своего брата письмом о предстоящей свадьбе и что Лидия Дмитриевна тоже написала об этом в письме дяде и сестре.
Если она упала в обморок,
то это произошло от нравственных потрясений, пережитых ею в эти
дни, и от рокового совпадения смерти отца с первым шагом ее по пути, предначертанному ей Гиршфельдом.
— Может быть князь и в самом
деле ушел, так я поеду одна, а
то еще опоздаю, — заметила княжна и села в коляску.
— Кем? Разъяснить это и есть задача следствия. Что смерть князя последовала от вмешательства посторонней руки — если этого из
дела ясно не видно,
то это чувствуется. Согласитесь сами, человек совершенно здоровый, богатый, собирающийся ехать в гости в половине будущего сентября к брату, вдруг ни с
того, ни с сего травится сам. В этом нет логики.
— Нечего думать, нечего и работать. Самоубийство ясно как Божий
день. Если не умышленное,
то случайное.
— Что ты без толку брешешь, — остановил его другой, — долго-ль так невинного человека погубить. Со злости тогда, что красоту его испортили, сболтнул, а
то статочное ли
дело на убийство решиться. В уме ли ты, парень. Смотри сам под ответ не попади. Следственник его уже допрашивал, он сам говорил, что все дотошно показал. Уйди от греха.
— Скажите, свидетель, — начал
тот, — кто полчаса
тому назад говорил у вас на кухне, что не дело-ли это Якова Петровича, так как он грозился когда-то?
В
тот самый
день, когда в Шестове покончил свои расчеты с жизнью предполагаемый виновник смерти князя Александра Павловича — Яков, в Т. происходили похороны князя Дмитрия.
Остальные
дни недели были отданы ответным визитам, вечерам, балам, концертам, публичным лекциям, защитам диссертаций и
тому подобным исполнениям обязанностей светской жизни. В вихре меняющихся впечатлений быстро летело время. Это была показная жизнь дома Шестовых.
Антон Михайлович в коротких словах рассказал о загадочной смерти отца князя Владимира, князя Александра Павловича Шестова, о
том, что в настоящее время княгиня с княжнами находится в Т., а по окончании
дела о наследствах, которое ведет Николай Леопольдович Гиршфельд, они переедут на жительство в Москву.
Огорчало ее лишь
то, что все еще более полугода оставалось до
дня их свадьбы.
— Что такое с Лидой? — спросил княжну Маргариту Дмитриевну Шатов. — Она несомненно больна, а между
тем уверяет, что чувствует себя совершенно здоровой, избегает разговоров со мной о ее болезни, рано стала ложиться, видимо слабеет
день ото
дня, а между
тем упрямо молчит на все расспросы.
В
тот же
день она объявила Лиде, что ей несколько
дней следует посидеть дома, так как она хотя и скрывает, но Антон Михайлович решил, что она больна от простуды.
— Знаете ли вы, Иван Павлович, — вспыхнул Шатов, — даже дружба имеет свои границы, и кто их переходит,
того следует порой и останавливать. Я попросил бы вас не вмешиваться в мои
дела с моей объявленной и обрученной невестой и избавить меня от ваших нравоучений, которые мне, признаться, очень надоели.
Прошло несколько
дней. Побеседовать за это время с княжной Лидой Ивану Павловичу не пришлось,
тем более, что, занятый какой-то срочной работой, он был у Шестовых всего два раза.
Всегда смотря на своих родителей лишь как на источник дохода, оказывавшийся весьма скудным, но необходимым во
дни ранней юности, он, ворочающий теперь десятками тысяч, понятно, не мог жалеть о его прекращении,
тем более, что давно бросил им пользоваться.
Врач вышел из спальни, получил за визит и уехал. Купец передал на другой
день бывшим на консилиуме докторам странное приказание.
Те посоветовали исполнить. Больная выздоровела.
По уходе Антона Михайловича, Карнеев опустился на колени перед образами в теплой молитве о своем друге. Он молился о
том, да избавит его Он, Всемогущий, от тлетворного влияния губящей его женщины. Да исторгнет из сердца его роковую страсть. Да просветит Он его ум там, вдали, в разлуке с нею. Он не знал, что самая поездка Шатова за границу —
дело тлетворного влияния этой женщины,
то есть княжны Маргариты Дмитриевны, что лишь подчиняясь всецело ее сильной воле, уезжал из России Антон Михайлович.
— Я хотела переговорить с тобой о
том, что держать эти деньги в казенных бумагах, по моему мнению, крайне невыгодно. При настоящем настроении биржи, при настоящем развитии молодого в России частного банкового
дела, акции этих банков, а также железных дорог представляют из себя лучшие бумаги, особенно для помещения небольших капиталов. Хранить в наше время деньги в малопроцентных государственных бумагах — абсурд.
— Я бы просил тебя так на будущее время не обмолвливаться, если ты хочешь продолжать вести со мной наше
дело! —
тем же резким тоном заметил он.
Если же вы
разделяете мнение многих опытных юристов, что эти акции не стоят ничего,
то, значит, вы предлагаете мне подарок.
Княгиню Зинаиду Павловну такой исход этого
дела страшно поразил, так как она, несмотря на
то, Гиршфельд, как мы видели, объявил ей прямо, что деньги потеряны безвозвратно, все-таки надеялась. Благодаря отчасти этой надежде, она подарила княжне Маргарите пятьдесят тысяч рублей и обещала после своей смерти отказать ей полтораста, когда
та, узнав как бы случайно о потере ею всего ее состояния, подняла крик, что будет жаловаться на Гиршфельда и сотрет его с лица земли.
— Нет, ты запрешь ее вот этим ключом, — подал он ей, вынув из кармана, ключ. — Он от
того же номера и случайно попал мне в руки, когда я был в Т., в
день смерти твоего отца.
— Ничуть! В виду почти постоянного запустения в этой гостинице, попасться во время совершения самого
дела нет ни малейшей вероятности. Когда же на другой
день в запертом номере найдут княгиню отравившуюся в постеле, с ключом от номера под подушкой,
то не может быть никакого сомнения, что все следователи мира признают самоубийство. Будет даже и причина — это растрата ею опекунских денег.
— Вот и отлично, — заметила она, — а
то мы очень нелюбезны относительно баронессы. Я сама проездом в Шестово заверну в Т., сделаю ей визит и кстати захвачу тебя с собой в деревню. Ведь ты, надеюсь, не откажешься
разделить нынешним летом мое затворничество?
— За последнее время я заметил, — прости меня, моя ненаглядная, — я буду говорить правду, что эти
дела, эти денежные расчеты омрачают даже
те светлые для меня, по крайней мере, минуты, когда мы бываем одни, что ты из-за них переменилась ко мне. Я боюсь, что они в конец погубят мое, я даже не смею сказать «наше», счастье.
— Нет, это будет неудобно, так как тебя там встретит княжна, да и вообще неловко. Я приеду на другой
день, с утренним поездом, тебя же провожу с
тем, который приходит в Т. вечером.
На другой
день по прибытии княгини Шестовой в Т. рано утром в конторе гостиницы «Гранд Отель» была получена на ее имя телеграмма из Москвы, Лакей, призванный в контору для вручения ее по принадлежности, вспомнил, что ее сиятельство приказала ему накануне разбудить ее в девять часов, и несмотря на
то, что был девятый час в начале, полагая, что приезжая ждала именно эту телеграмму, отправился стучаться в дверь первого номера.
Первый, после
дела об отравлении князя Александра Павловича, был, по настоянию прокурорского надзора, переведен в городской участок. Главным мотивом для этого перевода было иметь его всегда перед глазами. Сергей Павлович сперва был очень этим недоволен, не имея более возможности устраивать себе летом воздушные канцелярии, но потом успокоился на мысли, что за
то каждый вечер он может перекинуться в картишки в Коннозаводском собрании, что и исполнял неукоснительно.
Я не откажусь от
того, что был вашим любовником, — иметь любовницей красавицу княжну Шестову далеко не позорно, — но я постараюсь доказать, что вы отравили вашего дядю, желая уничтожить его завещание, уморили вашу сестру, чтобы завладеть ее наследством, и отравили тетку, приревновав ее ко мне, а теперь оговариваете меня из эгоистического желания, чтобы я
разделил с вами вашу участь, едва ли после этого поверят вашему голословному оговору.
Ее маленькие, узкие, светящиеся глазки
то и
дело устремлялись на княжну.
В Т. несколько времени еще потолковали о
деле княжны, а потом и позабыли о нем,
тем более, что на смену ему явилось другое
дело, заинтересовавшее общество: один выдающийся т-ский адвокат попал под суд, и от следствия ожидали пикантных разоблачений из адвокатской практики обвиняемого.
Княжна Маргарита Дмитриевна подробно рассказывала в ней повесть своей жизни в течение семи лет со
дня встречи ее с Гиршфельдом в Шестове,
то нравственное состояние, в котором она находилась перед этой встречей.
В громадном, роскошном доме князей Гариных, на набережной реки Фонтанки, царила какая-то тягостная атмосфера. Несмотря на
то, что это был разгар сезона 187* года, солидному швейцару, видимо из заслуженных гвардейцев, с достоинством носившему княжескую ливрею и треуголку, привычно и величественно опиравшемуся на булаву, с блестевшим, как золото, медным шаром, — было отдано строгое приказание: никого не принимать. Было воскресенье, четвертый час
дня — визитные часы петербургского большого света.
Элегантные экипажи разных форм и наименований
то и
дело останавливались у шикарного подъезда, и ливрейные лакеи, соскочив с козел или запяток, буквально ныряли в подъезд и, возвращаясь к экипажам, обратно несли швейцару визитные карточки посетителей.
Несмотря на
то, что прошло уже более недели со
дня катастрофы, княгиня все продолжала переживать ее малейшие подробности и испытывала жгучие боли от растравляемой ею самою раны оскорбленного самолюбия.
Княгиня, так как
дело касалось не ее дочерей, не обращала ни малейшего внимания на занятия принятой из милости в дом сироты, как она называла Александрину некоторым знавшим о ее существовании знакомым,
тем более, что и занятия эти, согласно намерениям княгини, должны были вскоре прекратиться.
Александра Яковлевна, выйдя на станции Ломовис к ожидавшей ее коляске, оглядев экипаж и ответив на почтительный поклон кучера, тотчас сообразила, что ее принимают далеко не за
то, что она на самом
деле, но быстро освоилась со своей ролью и приехала в имение с видом возвратившейся владелицы.
Николай Леопольдович, между
тем, вместе с князем Владимиром продолжал жить в Т., улаживая
дело с дворянской опекой.