Неточные совпадения
Было ли это следствием его происхождения от колена Левитова (
отец его, хотя и
был лютеранином, но происходил из немецких евреев), или же он
был просто продуктом современного жидовствующего веяния времени? Решить этот вопрос затруднительно.
Отец его, бедный учитель музыки, упорно отрицал свое семитическое происхождение. Сын же, наоборот, громко заявлял, что с большим удовольствием готов причислить себя к потомкам Израиля, чем к утопающей в своем глубокомыслии немецкой нации.
Новый каменный дом
был построен лет пятьдесят тому назад
отцом настоящего владельца, но отделан заново и даже почти переделан этим последним после своей, по счету третьей, женитьбы, лет около двенадцати тому назад.
Зинаиде Павловне Введенской (такова
была фамилия ее
отца) наступил уже двадцать второй год, но достойный претендент не являлся.
Старушка няня, единственная крепостная князя Дмитрия, на попечение которой отданы
были обе малютки, помещалась вместе с девочками в детской, рядом с кабинетом и спальней
отца, которого после смерти жены подагра стала часто и надолго приковывать к постели и креслу на колесах.
Положение
отца хотя и
было сомнительного качества, но все же приятно щекотало самолюбие князя. От двух первых жен у князя детей не
было.
Совершенная блондинка, с золотисто-льняным цветом роскошных волос, с миниатюрной, но изящной фигуркой, прелестным личиком прозрачной белизны и нежным румянцем, с ангельским, каким-то не от мира сего выражением, она
была бесконечно доброй девушкой, обожающей своего старого
отца и довольной своим положением, находясь за последние годы безотлучно при нем, так как он уже несколько лет не сходил с кресла на колесах, и ведя все домашнее хозяйство.
Отношения ее к старику-отцу
были более чем хладнокровные.
Отец ее, князь Дмитрий Павлович, хотя
был далеко не богат, почитался одним из первых лиц в городе по происхождению и не жалел денег на воспитание дочери.
Добиться славы и имени передовой русской женщины княжне Маргарите Дмитриевне, конечно, скоро не предвиделось, а жизнь курсистки и студентки в столицах, среди заманчивых, бросающихся в глаза роскоши и блеска, на сравнительно скудные средства, несмотря на то, что кроме
отца, помогала своей любимице и княгиня Зинаида Павловна,
была далеко не по вкусу нетерпеливой Маргарите Дмитриевне.
— Он
есть, — уклончиво отвечал он. — Ваш же путь, путь труда, самообразования, борьбы — химера. Он выдумка людей, сидящих в роскошных кабинетах и проедающих наследственные капиталы, нажитые их
отцами и дедами более реальным путем, ничуть не похожим на рекомендуемые фантазерами-внуками, этими сибаритами в жизни, науке и искусстве.
Он
был уже
отцом четырех дочерей.
Смерть
отца, к которому за последние годы она
была почти равнодушна, не особенно поразила ее.
— Это
было бы крайне бестактно. Свадьба до истечении года со дня смерти
отца! На сестру я имею влияние… — вспыхнула княжна.
— Приказывать я вам не смею, да это мне
было бы и не к лицу. Вы годитесь мне в
отцы. Но воспользоваться правами, предоставленными не лично мне, а занимаемому мною положению законом, я не премину… — с достоинством отвечал Леонид Иванович.
— Не беспокойся, — заметила она ему, — я уже успела внушить ей мысль о глубоком годичном трауре и о том, что свадьба ранее этого срока
была бы оскорблением памяти покойных
отца и дяди, а год — много времени.
В показании княжны Маргариты не
было ничего существенного. Княжна Лида представила судебному следователю сохраненное ею письмо покойного дяди к ее покойному
отцу, привезенное Гиршфельдом.
После нескольких месяцев жизни в Москве, горькое впечатление утраты любимого
отца и дяди уменьшилось, и здоровье младшей княжны Шестовой значительно поправилось, хотя она оставалась по прежнему тем хрупким, нежным созданием, которое требовало тщательного ухода и для которого
было необходимо отсутствие всяких житейских волнений.
— Не совсем так, — заметил Николай Леопольдович, — и я не вижу причин для трагических возгласов. Она всегда
была болезненной девушкой, смерть
отца и дяди уже надломили ее, и чахотка начала развиваться: рано или поздно она должна
была свести ее в преждевременную могилу, так не лучше ли, что это случится теперь, а не тогда, когда она
была бы госпожою Шатовой, и двести тысяч, которых вы теперь единственная наследница,
были бы в чужих руках.
Последняя и один сановный московский старичок
были у Стеши посажеными матерью и
отцом.
— Нет, ты запрешь ее вот этим ключом, — подал он ей, вынув из кармана, ключ. — Он от того же номера и случайно попал мне в руки, когда я
был в Т., в день смерти твоего
отца.
— Да, но по ее доверенности я утверждал лишь ее два раза в правах наследства, после ее
отца и сестры, и
был ее представителем, как гражданской истицы, в деле банка. Денежными же ее делами я не заведывал, кроме некоторых переводов в Париж ее поставщикам, которые я делал по ее поручению.
Она постоянно находилась при князе, — высоком, бодром старике, ходившем на костыле, — он
был сильно контужен в правую ногу во время Севастопольской кампании; он сам учил ее читать и писать, сперва по-русски, а потом по-французски, арифметике, истории, географии, законом же Божьим занимался с ней сельский священник, добродушный, маленький, седенький старичок —
отец Петр.
Она и обедала с Иваном Васильевичем, которого она называла «дядей», причем за стулом князя неизменно стоял его камердинер,
отец — Яков Никандрович. Мать ее, полная и далеко не старая женщина,
была русской красавицей в полном смысле этого слова, она служила экономкой в доме князя и
была полновластной распорядительницей над княжеским домом, имением и даже, прибавляли провинциальные сплетники, над самим «его сиятельством».
Этот вид совершенно не
был в характере веселой и болтливой Насти, а появился лишь в отношении ее любимицы, Александры Яковлевны, со времени опалы последней — вероятно под влиянием ее
отца и остальной прислуги.
Он
был холост, ненавидел женщин, и время своего довольно обширного досуга посвящал исключительно чтению книг духовного содержания, которые читал вслух своему
отцу.
За свою сибирскую долголетнюю службу Иван Флегонтович скопил изрядный капитал, и хотя не любил говорить об этом, но сам предложил и аккуратно платил сыну и снохе тридцать рублей в месяц за стол и квартиру, — что
было в хозяйстве большим подспорьем, тем более, что Стеша даже не переменила квартиры, устроив
отцу мужа кабинет последнего, и перенеся письменный стол в довольно обширную спальню.
Одно немного беспокоило Стешу: муж ее за последнее время стал
выпивать. С приездом же
отца эти выпивки стали чаще, так как старик любил «царапнуть» по-сибирски, а сын
был всегда его усердным компаньоном. По вечерам за рюмочкой начинал всегда Флегонт Никитич свои любопытные, нескончаемые рассказы о Сибири, о тамошней жизни и службе. Стеше, надо сознаться, надоели таки порядком эти рассказы старика за графинчиком, но раз до ее слуха долетела знакомая фамилия — Шатов, и она вся превратилась в слух.
Несмотря, впрочем, на все эти отрицательные качества молодого гусара, он
был, как мы уже говорили, принят с распростертыми объятиями во всех семьях великосветского Петербурга, где слова: «блестящая партия» заставляют биться даже скованные льдом этикета сердца
отцов и матерей.
Николай Леопольдович быстро смекнул, что она говорит дело и уехал от нее в самом деле совершенно спокойно. Визит к нему на другой день князя Виктора с просьбой достать денег не
был, таким образом, для него неожиданностью. Он обещался похлопотать, и через несколько дней заем этот
был совершен через контору знакомого нам Андрея Матвеевича Вурцеля. Князь Гарин выдал векселей на сто пятьдесят тысяч, сроком на шесть месяцев, и подписался на них «по доверенности
отца».
Совершеннолетие сына, принявшего наследственные имения и оставившего их в управлении
отца, вторично спасло князя Василия от разорения и даже от позора, так как капитал сына значился только на бумаге, а имения
были заложены и перезаложены.
Ничего не смысля в делах, Виктор имел весьма смутное понятие о том, что у него
есть отдельное от
отца состояние.
Камеристка княгини коротко объяснила его камердинеру, что ее сиятельство в настоящее время не расположены принять молодого князя.
Отца его не
было в Петербурге — он накануне приезда сына быстро и неожиданно уехал в Москву.
«Я выскажу в глаза
отцу всю горькую правду, она
будет отомщена моей погибелью».
Гарин знал свою мать, он
был уверен в ее любви к нему и не полагал, что эта размолвка могла стать серьезной, а потому отказ ее принять его после возвращения из Москвы поразил его, и он не мог иначе истолковать его, как влиянием
отца, в чем и не ошибался.
— Я вас поправлю,
есть еще один, который погубил вашу военную карьеру. По нему заплатил граф Потоцкий, а ему я, — подал князь Василий сыну вексель в десять тысяч рублей с подложным бланком графа. Виктор взял его, подержал почти бессознательно в руках и возвратил
отцу.
— Ошибаетесь,
отец мой, у меня
есть оправдание, но оно вместе с тем и ваше обвинение, я истратил все эти деньги на девушку, которую вы лишили состояния и крова, а я чести и доброго имени, сто тысяч рублей, завещанных словесно на одре смерти моим дядей, князем Иваном, его побочной дочери Александре Яковлевне Гариновой, она получила сполна. Остальное пошло также на нее и явилось лишь небольшим вознаграждением за то унижение, которое она терпела в доме ее ближайших родственников, в нашем доме.
— В таком случае я попрошу вас выехать немедленно из моего дома, забыть, что у вас
есть отец и мать… Я вас проклинаю!.. — хриплым голосом закричал князь Василий, вскакивая с кресла и указывая сыну на дверь...
Князь Виктор быстро вышел, еле сдерживая готовые хлынуть из глаз слезы, пережитого волнения. Часа через два он снова
был потребован в кабинет
отца.
Его
отец вел обширную внутреннюю и заграничную торговлю хлебом, и
был царьком петербургского хлебного берега.
Хмель выскочил из головы Путилова. Он понял, что участь его решена и что надо сделать предложение. Он его и сделал. Мать и дочь выразили согласие. Жениха оставили обедать. Возвратившийся домой князь Василий отечески заключил его в объятия и облобызал. За обедом
было подано шампанское и выпито за здоровье жениха и невесты. В этот же вечер Сергей Николаевич сообщил своему
отцу о сделанном им предложении и о полученном согласии, умолчав, конечно, об обстановке.
Ни единым словом князь не выражал свою последнюю волю, — воля эта, впрочем,
была им высказана в составленном вскоре после изгнания Виктора из родительского дома завещании, по которому князь оставлял после своей смерти все свое состояние своей жене, предоставляя обеспечение детей ее усмотрению, с тем, впрочем, чтобы выдача князю Виктору не превышала назначенных ему
отцом двухсот рублей в месяц.
В коротких словах передала она историю разрыва между
отцом и сыном, не утаив и малейшей подробности, включая даже биографию Александрины и присвоения ее денег. Эта
была искренняя исповедь жены и матери у постели умирающего мужа.
Устроив предсмертное примирение сына с
отцом, она надеялась, что Виктор, под впечатлением беседы с умирающим, сделавшись, наконец, после смерти князя Василия главою рода, поступив на службу, которая, конечно, для князя Гарина
была открыта по всем ведомствам, сделает блестящую карьеру и не менее блестящую партию.
Погруженный в заботы о своем заведении, он и жил, впрочем, совершенно замкнутою жизнью, вращаясь в тесном кругу представителей московского педагогического мира. Желанным, но редким гостем
был у него
отец Варсонофий, имя, принятое Иванов Павловичем Карнеевым, принявшим схиму и бывшим уже казначеем Донского монастыря.
Келья эта
была невдалеке от могилы княжны Лиды, и
отец Варсонофий по прежнему проводил ежедневно несколько часов на этой могиле в горячей молитве.
Это
было перепечатанное из Петербургских газет известие об аресте Николая Леопольдовича со всеми подробностями как дел Шестова и Луганского, вследствие которых он
был арестован, так и самого ареста. Статейка
была довольно большая. Константин Николаевич только что окончил чтение, как вошедший в кабинет лакей доложил о приезде
отца Варсонофия.
— Эта его выходка во время ареста, нервный припадок, — начал снова
отец Варсонофий, — доказывает, что он испугался, что он слаб… Я убежден, что он выстрадал после этого столько, что если его присудят к самому высшему наказанию, оно
будет несравненно легче перенесенных им нравственных мучений.