Неточные совпадения
Пансион этот, впрочем, вскоре постигла судьба многих московских пансионов: он закрылся за недостатком учащихся, а Вознесенский, с помощью одного капиталиста, открыл свое большое реальное училище и повел
дело на широких
началах.
— Так…
Начинать карьеру с займа плохое
дело. Это значит строить здание на песке. Если впоследствии случится нужда и надо будет перехватить, поверьте, вы у меня не встретите отказа, но на обстановку, будто бы нужную для адвокатской лавочки (ваше собственное выражение), хоть сердитесь на меня, не дам…
— Да я и не прошу, я пошутил, можно будет в самом
деле начать понемножку.
С подобным человеком она сталкивалась первый раз и это было весьма естественно, так как, вращаясь среди курсисток и студентов, она встречалась лишь с псевдолибералами конца шестидесятых и
начала семидесятых годов, которые все свои даже эгоистические стремления умели искусив ярикрывать тогою «общего блага» и «общего
дела».
Получив согласие княгини Зинаиды Павловны на усиленное ухаживание «для вида» за княжной Маргаритой, Гиршфельд на другой же
день начал свои тонкие подходы к княжне.
— Время дорого, приступим прямо к
делу, — серьезно
начал он. — Необходимо прежде всего уничтожить завещание князя.
Проведя последний
день своего пребывания в Т. с Дмитрием Павловичем, он довольно рано вернулся домой и
начал укладываться.
— Скажите, свидетель, —
начал тот, — кто полчаса тому назад говорил у вас на кухне, что не дело-ли это Якова Петровича, так как он грозился когда-то?
Причиной такой продолжительной своей болезни он был сам. Едва он
начал приходить в сознание, как настойчивыми мыслями о прошлом ухудшал свое положение. Он приказал перевесить портрет княжны Лиды из кабинета в свою спальню и по целым
дням лежал, вперив в него свои воспаленные глаза. К вечеру происходил пароксизм и начинался бред.
По прошествии шести недель со
дня смерти княжны Лиды, Николай Леопольдович
начал хлопотать об утверждении Маргариты Дмитриевны в правах наследства после сестры.
— С умом, батенька, приступить надо, под строгим секретом. Прежде всего протрубить в газетах, что акции эти ничего не стоять, что по ним не будет ничего получено, а потом понемногу
начинать скупать, направляя желающих продать к Вурцелю. Он в своем кабинете эти
дела и обделает. Знакомство у вас есть. Каждого продавца надо припугнуть, чтобы он держал эту продажу в тайне, а то-де собьют цену. Теперь благо еще паника не прошла. Поняли?
Во всеоружии, со значком присяжного поверенного, полученным за неделю до второго заседания по
делу банка (на первом слушание
дела было отложено), явился Николай Леопольдович Гиршфельд в залу судебных заседаний, где мы застали его в
начале второй части нашего правдивого повествования.
На другой
день по прибытии княгини Шестовой в Т. рано утром в конторе гостиницы «Гранд Отель» была получена на ее имя телеграмма из Москвы, Лакей, призванный в контору для вручения ее по принадлежности, вспомнил, что ее сиятельство приказала ему накануне разбудить ее в девять часов, и несмотря на то, что был девятый час в
начале, полагая, что приезжая ждала именно эту телеграмму, отправился стучаться в дверь первого номера.
Оставаться в доме Гариных после отъезда Виктора, бросившего ее на произвол судьбы, ей было незачем. Она решила объясниться с княгиней и оставить этот дом до радостного
дня мщения. Она
начала укладываться.
— В назначенный
день и час, —
начала она снова ровным голосом, — и на назначенный вокзал будет доставлено и передано тысячу сто рублей; сто на дорогу…
Сбросив халат и юркнув под ватное, сшитое из ситцевых лоскуток одеяло, он потушил свечку и
начал соображать. Он внимательно следил за газетными известиями о
деле княжны Маргариты, так как знал отношение к ней своего благоприятеля — Николая Леопольдовича, для которого обделывал разные делишки среди купечества, и чуял его косвенное участие в этом
деле, но ухватиться за малейшее доказательство не мог.
Внимательно, как уже мы сказали, следя за известиями о
деле об отравлении княгини Шестовой ее племянницей, Николай Ильич, преследовал одну мысль, найти в нем хотя бы малейший намек на участие Гиршфельда и, опираясь на знание его отношений к подсудимой, сорвать с последнего денежный куш и
начать на него издание собственной газеты, что было уже несколько лет заветною мечтою Петухова.
Анна Аркадьевна горячо принялась осуществлять задуманное
дело на широких, свойственных ее русской натуре
началах. Деньги у нее были, кредит также, и с этими двумя силами можно сделать все, и
дело двинулось на всех парусах.
Это была правда; но увы, владелица чудодейственного «бабьего хвоста» обладала одним недостатком: она не знала арифметики. Несмотря на ежедневные полные сборы, расходы были так велики, состав труппы так громаден, оклады такие баснословные, что не только нельзя было думать о барышах, — не для них и
начала она
дело, — но надо было постоянно принимать средства, как свести концы с концами. Денег не было, и Львенко нуждалась постоянно. Об этом знал Гиршфельд, и на это рассчитывал.
—
Начну без обиняков. Я слышал, что дело-то у вас, несмотря на успех, очень и очень швах…
Николай Леопольдович передал ему даже, для
начала, несколько
дел и обещал рекомендовать клиентов.
— Вы, ваше сиятельство, —
начала она снова насмешливым тоном, — приехали в Москву полюбоваться, а может быть и поухаживать за новою актрисою, Пальм-Швейцарскою, и не ожидали, что встретите в ней
дело ваших грязных рук, обманутую вами, когда-то любимую и любившую вас девушку… Вы вчера смутлись от неожиданности такой встречи… Я заметила ваше смущение и порадовалась за вас. Значит, у вас еще есть совесть, и она способна хотя временно просыпаться… Я от вас не ожидала и этого…
— Ma chère, —
начала снова княгиня: — я буду с тобой откровенна, ты не ребенок, ты поймешь меня. Наши
дела очень плохи, а князь баснословно богат; выходя за него, ты не только устроишь свою судьбу, но… — Зоя Александровна запнулась.
Несколько метких замечаний и громких фраз последнего, брошенных в кратковременном разговоре, так понравились недалекому по уму отпрыску древнего рода князей Шестовых, что он, разгоряченный к тому же винными парами,
начал умолять своего нового знакомца
разделить с ними компанию, на что тот, поломавшись для вида и изрек несколько высокопарных демократических сентенций, согласился.
Для менее настойчивого в преследовании своих целей человека, нежели Гиршфельд,
дело показалось бы пропащим, но Николай Леопольдович унывал не долго и
начал свои подходы с другой стороны.
— Что касается их околпачивания, то я
начал уже это
дело и довольно успешно.
«Надо опять
начинать с
начала, приниматься за
дела, работать, а я только что рассчитывал отдохнуть!» — со злобным ожесточением думал он, всю ночь не смыкая глаз.
Со скрежетом зубовным продолжал выдавать Николай Леопольдович требуемые князем суммы, находя несвоевременным и опасным
начать с ним играть в открытую, хотя, к ужасу своему, видел, что его несгораемый шкаф пустеет не по
дням, а по часам, и не далеко то время, когда прекратить содержание князя принудит его необходимость.
Узнав, что указы барону Розену о принятии и Князеву о сдаче опекунских
дел уже изготовлены, Гиршфельд
начал с того, что приказал Александру Алексеевичу совсем перебраться к нему на дачу, отметившись в доме, где он занимал вместе с Неведомым меблированную комнату, выбывшим в Москву.
В таком положении находились
дела князя Владимира Александровича Шестова, продолжавшего пьянствовать на даче в компании Князева, Неведомого и Луганского.
Дело последнего подвигалось медленно. В
начале августа в Петербург приехала, давно ожидаемая Николаем Леопольдовичем, Антонина Карловна Луганская и остановилась в Европейской гостинице.
«Если я
начну вместе с бароном Розеном против него
дело. Он делец и конечно его затянет и, кто знает, может быть, и окажется правым — я ведь не читал ни одной бумаги, которые подписывал. Чем же я буду жить? Пусть в таком случае барон выдаст мне эти пять тысяч из моих денег, тогда я решусь».
— Эта тысяча рублей является для вас, дорогой Александр Алексеевич, лишь небольшим задатком, — медоточивым голосом
начал Гиршфельд. — Разве я не понимаю, сколько услуг сделали вы мне в этом
деле, вы были главным моим сотрудником и несли в нем самые тяжелые обязанности. Пробыть более года с глазу на глаз с этим идиотом, одно уж чего-нибудь да стоит.
— А ему тысячи рублей за глаза довольно, не только довольно — много. Что он делал? — пьянствовал на мой счет и больше ничего. Я его и совсем хотел устранить от
дела, особенно после разговора о вас, который он сам к чему-то
начал, да уж так сжалился…
«Да и на самом
деле, чего я трушу? —
начал рассуждать он. — Если они меня арестовали, то это далеко не доказывает, что против меня собраны сильные доказательства. Это просто с их стороны произвол. Бороться против него нельзя и глупо, но из за того, что они нанесли сильный удар еще не следует, что за ними обеспечена полная победа, что надо дать им эту победу и бессильно опустив руки, ждать окончательного поражения».
Он
начал припоминать обстоятельства
дела Шестова и Луганского, взводимые на него ими обвинения и на каждый пункт их находил в своем уме совершенно естественные, — так, по крайней мере, казалось ему — оправдывающие его опровержения, основанные даже на документальных данных — письмах, расписках, нотариальных актах.
— Мой-то что опять наделал, уж вы простите ради Бога его для нынешнего радостного
дня. Он совсем каким-то дураком беспардонным стал! — со слезами на глазах
начала Зыкова.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом
деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого
начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много
дней.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый
день, // И
начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Вдруг получил он в самом
деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я
начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.
В
начале моего романа // (Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, // Я занялся воспоминаньем // О ножках мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! // С изменой юности моей // Пора мне сделаться умней, // В
делах и в слоге поправляться, // И эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.