Неточные совпадения
Конечно, за
этим пиром желанные гости, ведущие себя
как дома — адвокаты…
— Но
как вступить на
это широкое поприще без денег? Необходима квартира, изящная обстановка. Без
этого не вотрешь очков доверителю, без
этого нельзя сказать ему с апломбом: «Не твой рубль, а мой рубль», — и положить
этот чужой рубль в свой карман на законном основании.
— Я видел много лишений, испытал почти нищету, прежде нежели дошел до
этой тихой пристани, заработанной усиленным трудом, — продолжал Константин Николаевич. — Мне всего сорок пять лет, а я почти седой, и на голове не осталось волос,
как говорится, даже на одну клочку.
— Вот княгина Шестова все просит рекомендовать ей учителя, но не вас же я ей рекомендую… Она просто ищет себе любовника, а
какой же порядочный человек на
это согласится…
— Вы хорошо делаете, что просите не возражать, так
как возразить можно много против
этого восторженного молодого бреда… — заметил Константин Николаевич.
Увидав вскоре всю тщету
этой надежды, она ловко выманила у своего обожателя несколько сотен тысяч и дала ему полную отставку, сойдясь,
как рассказывали одни, с прогоревшим маркизом, а другие — с оперным певцом.
Весть об
этом облетела моментально весь губернский бомонд, да и сама губернаторша поспешила объехать «свой круг»,
как она выражалась, и сообщить о причинах такого ее поступка.
Считая все
это не более,
как мимолетной светской интригой, он и не подозревал западни.
Изящество
это было именно врожденное, от которого княжна старалась, но часто весьма неискусно, отделаться, считая его аристократизмом, проявление которого она ненавидела,
как ей, по крайней мере, казалось, от всей глубины своей души.
Как изменчиво было выражение
этих глаз,
как резки были в них переходы от выражения к выражению, так непостоянен и порывист до резкости был характер старшей племянницы князя Александра Павловича.
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь не признаваться в ней даже самой себе, объясняя свои поступки, для которых
эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными и даже высокими мотивами,
как желание учиться, любовь к ближним и тому подобное, а между тем, с другой, чувствовала, что
эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует своего удовлетворения, и «годы», выражаясь словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
Мнения о ней, среди встречавшихся с нею людей, были весьма различны, смотря по тому, в
какой фазис ее жизни и деятельности они встретили ее, а
этих фазисов было много, и они тоже были весьма и весьма различны.
Но
это «лебезенье»,
как окрестил князь ухаживанье за ним племянницы, не примиряло с ней князя.
В
этом отношении она была искусницей, и весь дом буквально лежал на ней, так
как Анна Ивановна (бывшая компаньонка-чиновница Зинаиды Павловны) умерла года за три до
этого времени.
Об
этих, иногда очень дорогих, подарках знала княжна Маргарита Дмитриевна, и
это предпочтение ей «княжеской экономки и сиделки»,
как в минуты раздражения называла она свою сестру, глубоко уязвляло ее бесконечное самолюбие. Подачки княгини Зинаиды Павловны не могли в
этом случае не только удовлетворить, но даже мало-мальски утешить ее.
В
этой погоне за знанием, в
этом искании женского самостоятельного труда были,
как и в остальных ее поступках та же порывистость, то же непостоянство.
Видно было, что ни знание, ни труд не удовлетворяли ее сами по себе, что она видела в них лишь средства к какой-то другой намеченной ею цели, но увы,
эта цель
этими средствами не достигалась, и несчастная княжна,
как шальная, металась из стороны в сторону.
У ее ног, сидя на скамейке, играл с огромным догом пепельного цвета худенький, тщедушный, черномазенький мальчик, одетый,
как и старый князь, в чесунчовую пару.
Это и был будущий ученик Гиршфельда, князь Владимир.
— Прекрасно, ваше сиятельство, экипаж так покоен, лошади превосходные и я не заметил,
как очутился в
этом земном раю,
как, по справедливости, можно назвать вашу усадьбу.
— Нельзя не бить, такой уж народ! — сообщил при
этом,
как бы в объяснение, князь Николаю Леопольдовичу.
К усугублению
этого испуга, по коридору раздались легкие шаги, кто-то
как будто крался. Он стал прислушиваться. Шаги остановились у его дверей, кто-то дотронулся до ручки двери, она тихо отворилась.
— Пусть так, но
какое дело до всего
этого мне и тебе?
—
Это не мешает ей быть очень хорошенькой. По-моему, она даже лучше твоей ломающейся княжны. Ты, кажется, поторопилась записывать ее в красавицы, или уже слишком снисходительна,
как всякая красивая женщина.
— Будь благоразумнее и
этого не случится. Поверь мне, что княжна мне сама по себе совершенно не нужна. Она нужна мне,
как средство. Я желаю заслужить полное доверие князя, сделаться даже в будущем его поверенным. Я только для тебя согласился быть учителем. С зимы я займусь адвокатурой.
Как поверенный князя, я могу спокойно приезжать сюда по делам, даже гостить, мы будем видиться чаще. Я буду, кроме того, на страже интересов любимой женщины, т. е. твоих.
Составив себе такое лестное о нем мнение, она вдруг услыхала от него высказанную им смело, беззастенчиво и откровенно мысль о настоящем жизненном идеале, мысль с недавних пор появлявшуюся и у нее в уме, но которую она гнала от себя, боялась не только высказать ее, но даже сознаться в ней самой себе. Он же,
этот недюжинный человек, высказывал ей прямо, открыто,
как нечто вполне естественное,
как свой всесторонне обдуманный жизненный принцип.
С подобным человеком она сталкивалась первый раз и
это было весьма естественно, так
как, вращаясь среди курсисток и студентов, она встречалась лишь с псевдолибералами конца шестидесятых и начала семидесятых годов, которые все свои даже эгоистические стремления умели искусив ярикрывать тогою «общего блага» и «общего дела».
Дома, еще и до поступления в пансион, и во время пансионского курса (она,
как потом и сестра, была приходящей), Анна Ивановна напевала ей в уши, что она красавица и при
этом забавляла ее, по ее мнению, невинными рассказами о блеске, туалетах и роскошной жизни ее тетки Зинаиды Павловны за границей, еще до замужества.
За
эту мысль княжна, по окончании пансионского курса, став в ряды невест-бесприданниц, так
как рассчетливый дядя, не любивший фантазерку-племянницу, видимо, не торопился прийти на помощь в устройстве ее судьбы, ухватилась,
как утопающий за соломинку и, упросив отца высылать ей рублей пятьдесят в месяц, на что тот согласился, укатила сперва в Москву, а затем и в Петербург на курсы.
Княжна жадно внимала его словам, так
как они находили полный отклик в ее измученном мыслями в
этом же направлении уме, в ее уязвленном самолюбии.
—
Как что? Красота —
это капитал, сила. Вы только идете по ложному пути.
Это было не так легко исполнить,
как она предполагала.
Какого качества была
эта сила,
какого качества был
этот самый успех,
какие средства с откровенным цинизмом предлагал
этот, по ее мнению, прямолинейный человек?
Какой-то внутренний голос подсказывал порой ей, что проповедь
этого нового человека безнравственна, что путь, указываемый им для достижения земных благ, позорен, преступен, но жажда успеха, власти, первенства туманила ей голову, и поток его громких, красиво связанных фраз,
как звон золота, заглушали
этот голос.
Этот юноша был уроженец города Т., единственный сын чиновника, славившегося своим бескорыстием и неподкупностью, оставившего ему только честное имя, которое
этот чудак,
как называли его сослуживцы, ценил выше всякого земного богатства. Студент-медик, беззаветно преданный науке, готовый ради нее на все лишения, он бодро шел по тернистой дороге труда.
Она знала лишь одно, что на
этом пути ей не следует смущаться препятствиями, именуемыми на языке «пошляков»,
как говорил Гиршфельд, совестью, честью, стыдом, правдой, нравственностью, пороком, грехом и преступлением.
Отец, бросивший ее,
как ей казалось, на произвол судьбы и няньчащяйся с
этой «глупой Лидкой», дядя, неудовлетворяющийся мелкими уколами и оскорблениями ее, при жизни, а наносящий ей страшное оскорбление после своей смерти насмешкой в духовном завещании — не стоили пощады с ее стороны.
— А можете и не ездить, такая же будете, — вышел в
это время из кабинета князь, находившийся с самого раннего утра в дурном расположении духа. — Стану ли я для всяких ваших проходимиц или,
как они теперь называются, курсисток дорогих лошадей гонять. Заведите своих да и катайтесь сколько угодно.
— Способы есть, но надо выбрать лучший и выгоднейший. Можно уничтожить завещание еще при жизни князя, похитив его, но
это рисковано, так
как князь может хватиться и не найдя написать новое; можно, наконец, похитить его и уничтожить после смерти, но, во-первых, смерти
этой надо ждать, а он, кажется, умирать и не собирается.
— Не
это еще не все, нам необходимо, чтобы князь умер
как можно скорее, чтобы умер он без завещания, так
как кроме того, что из его состояния двести тысяч идут от нас твоей сестре, а она с таким приданым не засидится, и
эти деньги, с момента ее замужества, пропадут для нас навсегда, сама княгиня по завещанию является очень ограниченною в своих правах на громадное состояние князя, а я желал бы, чтобы
эти права ее были бы обширнее, так
как, имею на нее влияние.
— Да, отравить;
это очень удобно, так
как он принимает опиум.
Положим, на самоубийство будет похоже мало, но, приняв во внимание, что Сергей Павлович Карамышев так же много смыслит по следственной части,
как я в китайском языке, да и остальные ваши местные жрецы Фемиды довольно убоги — я полагаю, что они, за отсутствием мотивов для отравления князя посторонним лицом, поспешат покончить
это дело именно в
этом смысле.
Я уеду на
это время для того, чтобы,
как посторонний человек, не навлечь на себя подозрения.
Зная, что сегодня утром Николай Леопольдович уехал и должен вернуться лишь послезавтра, она накануне еще решила, что проведет
эти дни за работой и таким образом не заметит двух дней горькой,
как она почувствовала, для нее разлуки.
В
эту ночь ей не спалось, она задремала лишь под утро и сквозь сон слышала,
как, звеня колокольчиками, подъехала к крыльцу коляска,
как уселся Гиршфельд, сопровождаемый громкими пожеланиями приятного препровождения времени со стороны князя Александра Павловича.
— Удастся ли тебе узнать,
как он проводил время? — злобно подумала она с просонья, и с
этою мыслью заснула крепче.
Княжна Маргарита,
как он и не ошибся, дала на
это свое согласие и даже благовидное поручение в форме письма к отцу и сестре.
Город Т. отстоит от станции железной дороги не более
как в полуверстном расстоянии.
Это пространство занято немощеной площадью с низенькими строениями кругом, в которых помещаются разные лавчонки, портерные, питейные дома и даже ресторации.