Неточные совпадения
Он забывал при этом
другой, более близкий к истине парадокс: «все евреи — гениальные мошенники».
Грошевые студенческие уроки и небольшие суммы, которые он, буквально, вымогал у своих, перебивающихся с хлеба на квас, родителей, единственным сыном, единственною надеждою и единственной радостью которых был, едва хватали ему на изящный костюм, необходимый для поддержания знакомства с богатыми товарищами (он был знаком только с такими) и на
другие нужды этого далеко не дешево обходящегося общества.
— Вы скоры на приговор, мой молодой
друг, это не совсем так. Успех дается лишь тому, кто его заработал. Фортуна не даром изображается женщиной. За ней надо уметь ухаживать и ухаживать настойчиво и серьезно. Это не кисейная барышня, которую можно увлечь потоком громких фраз, и не светская львица, падкая на мимолетные интрижки. Нет, это серьезная барыня, которая дарит свою благосклонность только серьезным людям.
— Призвание-то это от вас бы не ушло, послужили бы годиков пять, не понравится — бросите и прямо будете присяжным поверенным, а служба великая вещь, она вырабатывает характер, приучает к регулярному, систематическому труду… Подумайте, милейший
друг!
— Зовите меня просто Зинаидой Павловной… Я чувствую, что мы будем
друзьями.
— Около вас, в
другую! Это будет мудрено… — глядя ей прямо в глаза, развязно произнес он.
«Да, ну его!» — отогнал он от себя эту мысль и стал строить планы, один
другого заманчивее.
Во время этого пожара погиб, задохнувшись в дыму,
другой потомок старого князя. Семья его и дворня едва успели спастись.
Надворные постройки, службы, людские помещались на
другом дворе, отделенном от барского забором с воротами и калиткой.
Увидав вскоре всю тщету этой надежды, она ловко выманила у своего обожателя несколько сотен тысяч и дала ему полную отставку, сойдясь, как рассказывали одни, с прогоревшим маркизом, а
другие — с оперным певцом.
Рассказывали, что после нескольких лет безумной жизни с переменными обожателями (маркиз или, по
другой редакции, оперный певец, вскоре был тоже отставлен), Зинаида Павловна, обобрав изрядно напоследок сына одного московского миллионера и пожуировав еще года два на денежки этого «московского саврасика», возвращенного с помощью русского посольства из «угарного» Парижа в отцовский дом в Замоскворечье, с оставшимися крохами, но со множеством сундуков и баулов, наполненных парижскими туалетами, благополучно возвратилась в свой родной город Т.
Пожелав быть представленным, он на
другой же день сделал визит m-lle Введенской и был положительно очарован «русской парижанкой».
В это время Зинаиду Павловну уже окружил рой поклонников, с губернатором, бароном Фальк, во главе, но чаще
других бывал у нее, даже запросто, молодой чиновник особых поручений при губернаторе, барон Павел Карлович Фитингоф, выразительный брюнет, окончивший года с два курс в одном из привилегированных заведений Петербурга.
Последняя, впрочем, относительно своей благодетельницы была нема, как рыба, хотя относительно
других дам язычок ее можно было сравнить со змеиным жалом.
— Vous comprenez, — заметила она ему, — что мне остается только умереть, и я умру. Я увлеклась вами и поплачусь за увлечение. Я откроюсь только одному моему искреннему
другу, madame la baronne, с тайной от нее я не лягу в гроб, а затем я умру.
Князь на
другой же день после свадьбы увез свою молодую жену в деревню, где и поселился безвыездно, держа ее буквально взаперти, хотя и окружая всевозможной роскошью.
Цель эта была — исканье во что бы то ни стало превосходства над
другими, блеска, владычества.
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь не признаваться в ней даже самой себе, объясняя свои поступки, для которых эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными и даже высокими мотивами, как желание учиться, любовь к ближним и тому подобное, а между тем, с
другой, чувствовала, что эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует своего удовлетворения, и «годы», выражаясь словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
Она и не подозревала в невинности своей души, что можно было говорить одно, а чувствовать
другое.
Видно было, что ни знание, ни труд не удовлетворяли ее сами по себе, что она видела в них лишь средства к какой-то
другой намеченной ею цели, но увы, эта цель этими средствами не достигалась, и несчастная княжна, как шальная, металась из стороны в сторону.
Следом за вошедшими,
другой человек внес чемодан приезжего.
Пройдя несколько роскошно меблированный комнат, они вошли в обширную столовую, где был сервирован для князя Александра Павловича обед, а для
других обильный завтрак.
Немного спустя, появились один за
другим и игравшие на террасе гости. Князь поочередно представил им прибывшего.
Он вынул из бокового кармана пиджака бумажник, бережно уложил в одно из его отделений письмо княгини, вместе с конвертом, а из
другого отделения вынул пять рублей.
— Ее сиятельству скажите, что хорошо. В в
другой раз милости просим ко мне и без поручений. Поняли?
Он припал губами к ее руке.
Другой она играла его волосами.
— А затем, что в противном случае он догадается, что мой выбор пал на
другую — на тебя. Дождаться этого я не желаю и лучше уйду, сославшись на первое полученное из Москвы письмо.
На
другой день после приезда, он было засадил его утром за книги, но в классную явился князь Александр Павлович.
Всесторонние познания в новом учителе были открыты князем при следующих обстоятельствах. Во время прогулок их вдвоем, князь давал ему объяснения, каким образом он подводил на дом лепные карнизы, как выводил и выращивал те или
другие редкие растения, чем лечил борзых и гончих. Забывая на старости лет о данных им уже объяснениях, которые Николай Леопольдович твердо старался завомнить, князь возвращался снова к тому же предмету.
— Накрыл, накрыл! С поличным,
друг любезный, попался! — вошел он в комнату Николая Леопольдовича.
Получив согласие княгини Зинаиды Павловны на усиленное ухаживание «для вида» за княжной Маргаритой, Гиршфельд на
другой же день начал свои тонкие подходы к княжне.
Их гениальные произведения стали добычей избранных богачей, их вдохновенные звуки нежат слух сибаритов, их изобретения дали возможность обладающим миллионами нажить
другие миллионы, их картины украшают стены палат миллионеров.
— Подлость, низость, порок, преступление приобретают в глазах людей
другую окраску, если сопровождаются звоном золота.
Это было настолько неожиданно для княгини, что она даже не обратила внимания на то, что Николай Леопольдович и княжна, по словам князя, не наглядятся
друг на
друга.
Князь, в самом деле, уже успел посвятить его во все свои дела, показал написанное им духовное завещание, советовался с ним о покупке тех, или иных бумаг, о продаже имеющихся у него и замене их
другими.
Тяжебных дел, к сожалению, у князя не было, так как вообще он судов недолюбливал и споры с соседями, если они и возникали, как по т-скому, так и по
другим, находящимся в разных губерниях, его имениям, оканчивал миролюбиво.
Она была в положении незнакомого с местностью путника, сбившегося с дороги и идущего по какой-то, не зная, приведет ли эта дорога к желанному жилью, где он может отдохнуть от далекого пути, но идущего только потому, что видит впереди себя
другого путника, бодро и весело шагающего по этой дороге.
Вспоминалась порой ей
другая встреча,
другие речи.
Еще не утомленная жизненными бурями, она не искала тогда тихой пристани, которую восторженно рисовал перед нею ее идеальный
друг.
Сестра Лида призналась ей, что она любит его, княжна Маргарита видела, что «идеальный
друг» остался ей верен, по-прежнему восторженно любит ее, по-прежнему благоговеет перед ней, мало обращая внимания на влюбленную Лиду.
— Значит, на вашу долю придется пятнадцать. Разве это деньги? Мы с вами еще не жили, нам хочется жить. На сколько нам их хватит? А между тем, жизнь манит своими соблазнами. Ими пользуются
другие под нашим носом. Почему же не мы? Деньги эти пройдут быстро, наступит безденежье, и картина окажется верна.
— За обладание вами, я готов отдать вам себя на всю жизнь — это не фраза. Получая вас, я приобретаю себе полезного союзника и помощника, сохранить которого будет в моих интересах. Для людей, для света княжна Шестова и помощник присяжного поверенного Гиршфельда будут только хорошими знакомыми. К нам, у меня уже составлен план, перейдут все капиталы князя Александр Павловича Шестова. Красавица княжна Шестова поможет мне приобрести капиталы и из
других рук по моим указаниям, деля добычу, по-братски, пополам.
Это ее не смущало, тем более, что она была уверена, что выйдет с помощью ее
друга и руководителя, из этой борьбы победительницей.
Без нее, быть может, и сам он не так скоро вышел бы на дорогу, к жилью. Она, следовательно, помогает ему, она ему необходима.
Друг без
друга они — ничто, вместе — сила. Это вполне удовлетворяло ее самолюбие.
Даже страх перед опасностью раскрытия его страшного плана совершенно исчез из души княжны Маргариты Дмитриевны — так велика была в ней уверенность в уме, дальновидности и рассчетливости ее нового
друга, союзника и соучастника.
Комната племянницы князя Александра Павловича находилась на одной линии с его кабинетом, комнаты через две, и была угловая, в два окна. Одно из них выходило в парк, а
другое — во двор. Убрана она была сравнительно с
другими княжескими апартаментами весьма скромно.
Княжна тоже читала машинально. Почти одинаковые с княгиней мысли бродили в ее голове, осложненные еще
другим серьезным делом — предстоящим исполнением начертанного Гиршфельдом замысла.
Одна старалась сделать вид, что внимательно читает,
другая — что внимательно слушает.
— Под колодцем умываться почаще, первое дело, — посоветовал
другой повар, Сакердон Николаевич.
Лакей побежал и через несколько времени возвратился с
другим ключом, который и вручил Гиршфельду.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там
друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.