Неточные совпадения
Старый барский дом находился далее настоящего, как раз против старого парка, но
в одну
ночь сгорел до основания от неизвестной причины.
Потомок князя погиб
в ту
ночь, перед которой отдал приказание срубить «проклятый дуб».
Настоящий же обед обыкновенно был сервирован к шести часам вечера и заменял князю ужин, который для княгини и прочих подавался
в час
ночи.
Николай Леопольдович,
в сопровождении Володи, прошел
в библиотеку и, взяв последнюю книгу «Русского Вестника», проводил своего ученика, уже простившегося после чая с матерью, до его комнаты, передал его с рук на руки Дементьевичу и, пожелав обоим покойной
ночи, отправился к себе.
Расставшись с теткой, она отказалась от ужина, вышла
в парк и спустилась к реке. Была тихая, светлая лунная
ночь. Усевшись на одну из скамеек, устроенных на берегу, она стала пристально смотреть на гладкую водяную поверхность и задумалась.
Была чудная тихая
ночь. Луна с безоблачнного, усыпанного мириадами звезд неба лила на землю кроткий волшебный свет, таинственно отражавшийся
в оконечностях медных крестов на решетке, окружающей старый дуб. Вокруг «проклятого места» царило ужасное безмолвие. Поднявшийся с протекающей невдалеке реки туман окутывал берег и часть старого парка, примыкающего к нему, создавая между стволами и листвой вековых деревьев какие-то фантастические образы.
В эту
ночь ей не спалось, она задремала лишь под утро и сквозь сон слышала, как, звеня колокольчиками, подъехала к крыльцу коляска, как уселся Гиршфельд, сопровождаемый громкими пожеланиями приятного препровождения времени со стороны князя Александра Павловича.
Долго, под наплывом новых ощущений, не могла заснуть
в эту
ночь княжна Лида. Ей представлялось, как обрадуется дядя, узнав о счастии своей любимицы, как будет довольна ее ненаглядная Марго.
С тяжелой головой, после бессонной и бурно проведенной
ночи, около двух часов дня проснулся
в гостинице Николай Леопольдович.
Наконец, желанный день настал. С телеграммой
в руке, полученной
ночью, не вошел, а вбежал рано утром Шатов
в спальню Ивана Павловича.
Проведя эту
ночь в беспрерывной молитве, Иван Павлович на другой день утром сообщил о своем решении Константину Николаевичу.
Вдруг,
в четыре часа
ночи,
в передней раздался сильный властный звонок.
Был двенадцатый час
ночи,
в гостинице царила мертвая тишина.
Она вошла
в рощу. Какой-то таинственный шелест приветствовал ее. Ей вдруг стало жутко. Перед ней мелькнули виденные ею вчера и грезившиеся ей всю
ночь два глаза. Она прислонилась к одному из деревьев, чтобы не упасть. Тут она заметила фигуру спешившего к ней Николая Леопольдовича. Она оправилась. Она была не одна. Он был с ней.
Весть об отравлении княгини и о сознании
в совершении этого преступления княжны Маргариты Дмитриевны с быстротою молнии облетела весь город. Баронесса Ольга Петровна Фальк была страшно возмущена, что преступница жила у нее и даже
ночь после совершения преступления это «исчадие ада», как она называла княжну, провела под ее кровлей.
Уже две
ночи провела Маргарита Дмитриевна
в этой камере, но до сих пор еще не могла совершенно прийти
в себя.
Из городской тюрьмы, где
в одиночной камере все продолжала сидеть княжна, шли другие рассказы. Говорили, что арестантка изнуряет себя постом и молитвою, читает священные книги, не спит по
ночам.
Выпив наскоро стакан кофе и получив от лакея сведение, что пароход отходит
в Томск
в три часа
ночи, он приказал ему получить его багаж и нанять извозчика
в ближайшую к пароходной пристани гостиницу.
Погуляв на палубе, они спустились вниз, вошли
в рубку, куда и приказали дать себе чаю, Китманов оказался человеком побывавшим всюду, как
в Западной, так и
в Восточной Сибири, и рассказы его заинтересовали Шатова. Незаметно за беседою пронеслись часы. На пароход стали собираться пассажиры, хотя не особенно
в большом количестве. Наступила
ночь.
Северная
ночь вступила
в свои права.
Ломка себя
в течении дня
в личине наружного спокойствия, почти без сна проводимые
ночи, полный подавляющих грез, тревожный, редкий сон, от которого Николай Леопольдович пробуждался
в холодном поту — все это положило резкий отпечаток на его наружность: он страшно осунулся и постарел.
Оставаться ему
в Т. теперь было незачем. Дела с опекой были устроены, находящийся под его попечительством князь Владимир Александрович Шестов был введен им
в права наследства после матери и уже с месяц как уехал
в Москву. Николай Леопольдович решил, на другой же день, тоже оставить ненавистный Т., где он пережил столько томительных дней и
ночей.
В этом появившемся лишь года за два до описываемого нами времени центре старушки-Москвы уголке Петербурга господствовало день и
ночь необычайное для Белокаменной оживление, благодаря открытому
в тех же Петровских линиях фешенебельному Татарскому ресторану, также по петербургскому образцу.
Несмотря на утомление после прошлой
ночи, проведенной
в дороге, Виктор не мог заснуть целую
ночь: мысли, одна другой несообразнее, лезли ему
в голову; лишь под утро он задремал, но поминутно просыпался от тяжелых грез: то он видел себя убитым рукою мстительной Александрины, то ее — убитую им и плавающую
в крови. С тяжелой головой, с разбитыми нервами встал он с постели около полудня.
У Царевского с утра до
ночи только и делают, что дуются
в карты.
Когда он вошел
в кабинет Зои Александровны с целью серьезно переговорить с ней о своей будущности, она положительно испугалась выражения его исхудалого за последнее время лица. Он имел вид сумасшедшего, с растрепанной прической, с воспаленными от видимо проведенной без сна
ночи, горевшими лихорадочным огнем, бегающими глазами.
Князь уехал.
В его душе царил давно уже не испытанный им сладкий покой. Будущее представлялось ему
в радужном цвете. Грезы, одна другой заманчивее, всю
ночь витали над его головой. Он спал сном счастливого человека.
Уговорить князя Владимира оказалось не трудно, хотя по возвращении Агнессы Михайловны домой, он набросился на нее чуть не с кулаками, как она смела оставаться
в том доме, где ему нанесли такое тяжкое оскорбление, и изрекал почти целую
ночь и утро по адресу Николая Леопольдовича всевозможные угрозы.
В половине второго
ночи из комнаты присяжных заседателей раздался резкий звонок.
Неточные совпадения
У
ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Тоска любви Татьяну гонит, // И
в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло
в устах, // И
в слухе шум, и блеск
в очах… // Настанет
ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна
в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных
ночей. //
В поля, друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. //
Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя
в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Сомненья нет: увы! Евгений //
В Татьяну, как дитя, влюблен; //
В тоске любовных помышлений // И день и
ночь проводит он. // Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.