Неточные совпадения
В жизни графа Аракчеева много найдем мы следов первых впечатлений, первого взгляда на жизнь, которое получают дети в родительском доме. В нашем старом русском помещичьем быту можно было много встретить барынь богомольных и заботливых хозяек, но Елизавета Андреевна отличалась, особенно в
то время, необыкновенною аккуратностью и педантичной чистотою, в которых она содержала свое хозяйство, так
что один проезжий, побывав у нее в доме, назвал ее голландкою.
Это была обширная комната, казавшаяся мрачной и неприветной. У окон и кое-где вдоль стен стояла плетеная неуклюжая мебель; большой письменный стол был завален грудою бумаг. Недостаточность меблировки делала
то,
что комната казалась пустою и имела нежилой вид.
Спешим оговориться,
что обращение графа с остальными его дворовыми, а также и его подчиненными, ни
чем не разнилось вообще от обращения помещиков и офицеров
того времени, и если рассказы о его жестокостях приобрели почти легендарную окраску,
то этим он обязан исключительно
тому,
что в течение двух царствований стоял одиноко и беспартийно вблизи трона со своими строгими требованиями исполнения служебного долга и безусловной честности и бескорыстной преданности государю.
Весьма понятно,
что последний, воспитанный в детстве в сравнительной холе и от
того более чуткий к несправедливостям и побоям, считал себя обиженным и платил враждебно относившемуся к нему барину
тою же монетою.
Впрочем, между этими родственниками отношения были более
чем холодны: Антон Антонович, несмотря на
то,
что был лет на десять моложе Петра Андреевича, еще в ранней юности разошелся с ним.
Его присутствие в приемной графа Алексея Андреевича было, видимо, не только не обычным, но даже совершенно неожиданным для бессменного в
то время адъютанта графа — Петра Андреевича Клейнмихеля, только
что вошедшего в приемную и привычным взглядом окинувшего толпу ожидавших приема.
В секунду произошло
то,
что все заметили, как Клейнмихель вспыхнул и быстро отдернул протянутую было для рукопожатия руку.
С детства окружавшее ее непомерное баловство, исполнение, даже предупреждение всех ее малейших желаний, не развили в ней,
что бывает лишь в единичных случаях, своеволия и каприза, не сделали из нее тиранки-барышни, типа балованной помещичьей дочки, в
то время заурядного.
Выросшая среди походной жизни родителей, почти без подруг, она и этим обыкновенным для других способом не могла узнать многое из
того,
что делает в наше время, даже часто преждевременно, из ребенка женщину.
Девять лет прожила старушка в семье Хомутовых и умерла, когда ее воспитаннице минуло семнадцать лет, подарив ей перед смертью свою библиотеку, кольцо из волос Шарлотты Корде, присланное покойной из Парижа ее двоюродным внуком, также погибшим или пропавшим без вести во время первой революции,
что служило неистощимою
темой для разговоров между ученицей и воспитательницей, причем последняя описывала своего «brave petit fils» яркими красками безграничной любви.
Поблажка всяким шалостям произвела моду на эти шалости. И скоро это поветрие дошло до
того,
что самый скромный, добродушный корнет или прапорщик, еще только свежеиспеченный офицер, как бы обязывался новой модой — отличиться, принять крещение или «пройти экватор», как выражались старшие товарищи.
— И я заприметил, — счел долгом поддержать в жене мнение и о своей прозорливости старик. — А Талечка, как и
что? — после некоторой паузы с тревогой в голосе спросил он, не соображая,
что этим вопросом разрушал в уме жены впечатление
того,
что и он что-нибудь заприметил.
— Да к
тому и вспомнила,
что не нами это началось, не нами и кончится… Молодежь-то,
что мы,
что они — все
та же.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а как приступиться, ума не приложу. С Талечкой говорить без толку не приходится, а, между
тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не
то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила,
чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К
тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь,
что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни
то, ни другое, потому
что все это будет иметь вид,
что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
«И с
чего это с ней так вдруг? — пронеслось в голове Натальи Федоровны. — Ходили мы с ней обнявшись по комнате, о
том, о сем разговаривали, заговорили о Николае Павловиче, сказала я,
что он, по-моему, умный человек, и вдруг… схватила она меня
что есть силы за плечи, усадила на стул, упала предо мною на колени и ни с
того, ни с сего зарыдала…»
— Впрямь, — улыбнулась Талечка. — Так как ты его любишь, я не люблю его. И если
то,
что ты чувствуешь к нему — любовь…
Вошедший казачок доложил,
что прислали за барышней Екатериной Петровной, и
та, бросив последний умоляющий взгляд на Наталью Федоровну, стала прощаться.
«Она не поверила мне, несмотря на
то,
что я поклялась ей, она чутьем ранее меня догадалась о чувстве, которого я сама еще не сознавала, на сознание о котором она же натолкнула меня…
«Завидная участь, вместо одной несчастной, будет трое, — продолжал смущать ее бес — в
том,
что это бес, Талечка не сомневалась. — За
что ты разобьешь его жизнь?»
Павел Кириллович Зарудин, бывший незадолго перед
тем последовательно губернатором двух губерний, был в описываемое нами время,
что называется, не у дел.
Это был высокий, худощавый старик, с гладко выбритым выразительным лицом и начесанными на виски редкими седыми волосами. Только взгляд его узко разрезанных глаз производил неприятное впечатление своею тусклостью и неопределенностью выражения. Если справедливо,
что глаза есть зеркало души,
то в глазах Павла Кирилловича ее не было видно. Вообще это был человек, который даже для близких к нему людей, не исключая и его единственного сына, всегда оставался загадкой.
Далее из рассказа старика Зарудина оказывалось,
что в районе
той губернии, где он начальствовал за последнее время, находилось имение графа Аракчеева. Земская полиция приходила часто в столкновение с сельскими властями, поставленными самим графом и отличавшимися, по словам Павла Кирилловича, необычайным своеволием, так как при заступничестве своего сильного барина они рассчитывали на полную безнаказанность. Некоторые из столкновений дошли до сведения графа и последний написал к Зарудину письмо.
—
Тем и кончилось, — отрывисто отвечал
тот, —
что видите…
Все в ней дышало довольством, и жалобы старика Зарудина на
то,
что ему нечем жить, звучали в этих стенах каким-то особенным диссонансом, да они и не были искренни, а составляли только подходящую
тему для старческого брюзжания сановника, находящегося не у дел.
Читатель, конечно, понимает,
что под сиятельным графом он подразумевал Аракчеева;
что же касается выражения «за реку»,
то под этим термином подразумевалась Петропавловская крепость, куда зачастую, как, по крайней мере, уверяли враги графа, Алексей Андреевич отправлял
тех или других провинившихся перед ним офицеров.
Вследствие такого бесцеремонного приглашения, Аракчеев, будучи и сам артиллеристом, заинтересовался личностью капитана, вошел к нему, подсел к столику и у них завязалась оживленная беседа. На вопрос графа, зачем капитан едет в Петербург,
тот, не подозревая,
что видит перед собою Аракчеева, брякнул,
что едет объясниться с таким-сяким Аракчеевым и спросить, за
что он, растакой-то сын, преследует его, причем рассказал все свое горе.
Сыну, не бывшему накануне дома, он сообщил случай с капитаном, но не рассказал высказанных последнему своих соображений: он сына своего считал тоже аракчеевцем, так как
тот не раз выражал при нем мнения,
что много на графа плетут и вздорного.
Когда подали шампанское, граф рассказал, как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами и наградами, и
что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря,
что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и самые ордена были поданы и, таким образом, тосты продолжались до
тех пор, пока он, капитан, не получил все
то,
что имели его сверстники.
— Нет, ваше превосходительство, этого не говорите, — расхрабрился новоиспеченный полковник, — какой уж тут правильно. Всем известно,
что граф Алексей Андреевич царскою милостью не в пример взыскан, а ведь
того не по заслугам быть бы не могло, значит, есть за
что, коли батюшка государь его другом и правою рукой считает, и не от себя он милости и награды раздает, от государева имени… Не он жалует, а государь…
Это не укрылось от «предметов его восторженного поклонения» и последние, увидав в нем доброго, отзывчивого на все хорошее юношу и, вместе с
тем, хорошего служаку, стали с ним в товарищеские отношения, вследствие
чего Антон Антонович почувствовал себя на седьмом небе.
Собравшиеся в кабинете, как мы уже сказали, оживленно беседовали.
Темой этой беседы, даже на половине Николая Павловича,
что случалось очень редко, служил
тот же граф Алексей Андреевич Аракчеев.
Ссылается он, как слышно, на
то,
что будто бы подобный проект был еще во времена Екатерины II, но ею не выполнен.
— А если так,
то чего же ты дремлешь и не женишься? Нашел сокровище и бери, а
то как раз из-под носу выхватят.
Наталья Федоровна впервые заметила этот взгляд. В первый момент он явился для нее категоричным подтверждением всего
того,
что говорила вчера Катя Бахметьева.
«А если это не дружба и не братская любовь, а настоящая, если Катя права?
Тем более мне надо скорее с ним переговорить, предупредить его,
что его любит другая,
что я, я… не могу… не имею права любить его,
что он должен любить не меня, а ее, Катю», — неслось далее в голове молодой девушки.
Она чувствовала,
что она
то бледнела,
то краска снова приливала к ее лицу.
— Дай Бог. Насилие над совестью ближнего по моему мнению позорнейшее из преступлений!
Что же касается до
того,
что она не имеет понятия о земной любви,
то в этом ты ошибаешься и доказательство
тому лежит в моем кармане.
— Ну, вот видишь, не знай я тебя и не люби, я бы тебя за эти слова мог поставить к барьеру,
тем более,
что это у нас теперь в такой моде, но так уж и быть, живи и слушай… — засмеялся Кудрин.
— То-то прости, а ошеломляться тебе совершенно не из
чего.
— А потому,
что надеюсь,
что меня пригласит невеста,
тем более,
что я самою судьбою произведен в ее конфиденты…
Он готов был бы лучше перенести все муки отвергнутой любви, умереть у ног недосягаемого для него кумира,
чем видеть этот кумир поверженным — ему казалось это оскорблением своего собственного чувства, унижением своего собственного «я»,
того «я», которым он за несколько часов до этого охотно бы пожертвовал для боготворимой им девушки.
Зарудин все продолжал ходить по кабинету и все более и более разжигал свою фантазию, разжигал до физической боли, до
того,
что начал почти чувствовать ненависть к
той, которая на завтра назначила ему свидание.
— А с
того,
что заметил он, а потом и его жена,
что уже чересчур сладко стал ты поглядывать на их дочку, так и явился о
том его превосходительство доложить моему превосходительству… дозволю ли я открыть тебе военные действия против крепости, готовой к сдаче… — шутливо говорил Павел Кириллович.
Лютер, так
тот, кажется, сказал,
что кто рано встал и рано женился, никогда о
том не пожалеет, я немцев не люблю, а все же это умно сказано…
—
То есть, как не говорил, кабы любил,
то под венец бы с радостью пошел, обрадовался бы,
что тебя тоже любят; не без венца ли хочешь обойтись, дочь генерала Хомутова в полюбовницы взять? — стал уже кричать расходившийся старик.
— Простите, я хотела с вами говорить вчера, но вы приехали не один, я не знала,
что мне делать, я так растерялась… а между
тем, время не терпит, мне сегодня надо было все выяснить, все решить.
— Помните, мы как-то еще недавно говорили с вами,
что искреннее чувство всегда вызывает ответ в сердце
того, к кому оно обращено, — чуть слышно, видимо, делая над собой неимоверное усилие, начала говорить Наталья Федоровна.
Что же касается до физической красоты,
то она, не в смысле правильных черт, конечно, почти всегда или сопровождает красоту нравственную, или же бледнеет и стушевывается перед ней, так
что в расчет приниматься не может.
Тон его, несмотря на
то,
что он говорил вполголоса, был более
чем резким.