Неточные совпадения
— Ну, это тоже надвое написано:
та же
ли? — задумчиво вставил Хомутов.
— А с
того, что заметил он, а потом и его жена, что уже чересчур сладко стал ты поглядывать на их дочку, так и явился о
том его превосходительство доложить моему превосходительству… дозволю
ли я открыть тебе военные действия против крепости, готовой к сдаче… — шутливо говорил Павел Кириллович.
—
То есть, как не говорил, кабы любил,
то под венец бы с радостью пошел, обрадовался бы, что тебя тоже любят; не без венца
ли хочешь обойтись, дочь генерала Хомутова в полюбовницы взять? — стал уже кричать расходившийся старик.
— Так вы меня удостоили вашего свидания лишь для
того, чтобы повторить этот разговор? — тоном ледяной любезности спросил он, прождав несколько минут, не скажет
ли она чего-нибудь еще.
— Наш разговор, о котором вы вспомнили, касался, Наталья Федоровна, совершенно иного чувства любви, нежели
то, которое, как я заключил из ваших слов, питает ко мне Екатерина Петровна, — начал он. — Я тоже готов любить ее, как друга, но она едва
ли удовлетворится таким чувством. Иного же я питать к ней не могу…
— Но, во-первых, в основе этого подозрения лежала твоя безумная к ней любовь, это была просто ревность к идеалу, которым, ты полагал, она перестала быть, а во-вторых, что касается вопроса, стоишь
ли ты ее,
то это уже исключительно ее дело. Если же ты хочешь слышать мое мнение, пожалуй, скажу тебе откровенно, что действительно не стоишь.
Эти таборы покрывали почти весь склон берега, где дымились самовары, кипели кофейники, распространявшие на изрядное пространство запах жженого цикория, и где было разливное море пенящегося пива, в
те благословенные времена общей дешевизны продававшегося чуть
ли не за три копейки медью бутылка.
Так, один конь был как смоль вороной, с огромной белой лысиной, в белых же чулках; другой — словно снег белый, такой белый, какие в природе едва
ли встречаются; третий — серый, в стальных, голубоватых яблоках, с черным волосом на хвосте и гриве; четвертый — гнедой; пятый — красно-рыжий; шестой — соловой,
то есть желто-оранжевый с белым волосом.
Из всех рассказов о Настасье можно с достоверностью сказать разве только
то, что она была крестьянка, приобретенная Аракчеевым путем покупки, и вовсе не была замужем. По словам Н. Отто, отец Настасьи, Федор Минкин, чуть
ли не цыган родом, был кучером.
Знаешь
ли ты, что когда покойный государь Павел Петрович этого твоего полезного деятеля в 1799 году из службы выбросил,
то как нынешний государь Александр Павлович, будучи наследником престола, об этом твоем хорошем человеке отозваться изволил?
Первое время Егор Егорович подумал, не ошибается
ли Минкина, что подозрительный прохожий и граф — одно и
то же лицо, но смена помощника управляющего, о «злоупотреблениях» которого в защиту графа говорил неизвестному Воскресенский, подтверждала это предположение, да и костюм, описанный Настасьей Федоровной, в котором она узнала Алексея Андреевича, был именно костюмом прохожего.
— Что-то занедужилось, благодетель мой, может, и с тоски, вас, родимый, ожидаючи, свалилась я, сердце мое изныло по вас, да по графинюшке, ждала не дождалась вас, голубя с голубкою чистою, да, видно, не допустил меня Бог до
того, окаянную… Все
ли в исправности в доме-то, граф-батюшка, ваше сиятельство?
— Хорошо, это меня радует, а
то я думала, что все это будет лежать на мне и боялась, справлюсь
ли я.
— Да ведь я не знаю, правда
ли это, люди ложь и я тож, рассказывают, что когда он получил приглашение на вашу свадьбу, разосланное всем гвардейским офицерам,
то покушался на самоубийство, но его спас товарищ… Это скрыли, объявили его больным… Теперь, впрочем, он поправился… и, как слышно, просится в действующую армию…
Не спросила она мужа и о
том, уехала
ли из Грузина Екатерина Петровна Бахметьева. Не видя, впрочем, на панихидах Мавры Григорьевны, она вскользь выразила матери свое недоумение по этому поводу, а
та ей на скорую руку рассказала о болезни старухи и о ходивших слухах о поведении молодой девушки.
— По силе и возможности дастся вам понятие о
тех путях; но теперь следует вам знать, что послушание, терпение и скрытность суть главнейшие предметы, которые требует от вас в начале общество, в которое вы вступить намерены. Чувствуете
ли вы себя способными облечься сими первоначальными добродетелями?
— Я употреблю к
тому все свои силы, но знайте также, что меня привлекает не любопытство к наружным обрядам общества; я хочу увериться в
том, чего жаждет, но не постигает душа моя; хочу иметь средства утвердиться в добродетели и усовершенствовать
те, которыми обладаю, хочу знать, бессмертна
ли душа моя?
— Можно
ли сомневаться в
том? Ничто не исчезает в мире.
— Не тщетное
ли любопытство влечет его к
тому?
— Кстати, посмотри, Алексей Андреевич, на моих гвардейцев. У меня всякий раз, как я смотрю на них, сердце обливается кровью, сколько они в походах испытали трудов, лишений и опасностей. Поход кончился, мы с тобой отдыхаем, а им служба в мирное время едва
ли не тягостнее, чем в военное. Как подумаю еще и
то, что по выходе в отставку, после 25 лет службы, солдату негде голову преклонить, у него нет семейного очага.
Оставьте мне только, Настасья Федоровна, возможность послужить вам до конца дней моих, может, пригожусь я вам не раз — распоряжайтесь мной, как верным рабом вашим, да и этим я едва
ли отплачу вам за
то счастье, которое вы дали мне.
— Не хочешь
ли, братец, ромашки? — озадачил его вопросом граф, намекая на
то, что во время заискивания им у него Петр Андреевич не раз во время болезни Алексея Андреевича пивал с ним за компанию ромашку.
То, чего особенно опасалась Ольга Николаевна Хвостова, свершилось. Чуть
ли не ранним утром другого дня вся Москва уже знала о разыгравшейся в саду Хвостовой кровавой драме и о бегстве Марьи Валерьяновны с Евгением Николаевичем Зыбиным.
Кроме
того, он писал ему, что когда он спрашивал императрицу, выражены
ли были намерения усопшего императора на этот счет в завещании или в каком-нибудь рескрипте,
то императрица отвечала, что не знает об этом ничего положительного, но, во всяком случае, советует свестись с цесаревичем.
— Таким образом, нам известно, — заговорил Кудрин, — кто первый противится лучшим мыслям государя и в
том числе мысли об освобождении крестьян. Ставлю на очередь, господа, вопрос, своевременно
ли и желанно
ли такое освобождение?
Хрущев оказался, хотя и не особенно скомпрометированным, ни показаниями остальных обвиняемых, ни найденными и арестованными бумагами и перепиской заговорщиков, но участие его в заговоре не было тайной; не было тайной и
то, что он, переодетый, был 14 декабря на Сенатской площади, но проявил
ли он чем-нибудь еще большим свою преступную деятельность — об этом не знали.
Смешки, впрочем, оставались смешками, а во внутреннее «я» графа Аракчеева никто проникнуть не хотел; да если бы у кого и явилось подобное желание,
то он едва
ли сумел бы — Алексей Андреевич был загадкой даже для близких к нему людей, чем объясняются многие, почти легендарные рассказы о нем современников.
В
то время, когда войска шли в атаку мимо государя, а я стоял рядом с его высочеством, он вдруг обратился ко мне: «Знаешь
ли, Алексей Андреевич, я говорю это тебе, так как знаю, что ты совершенно поймешь меня.
Мысль его была, чтобы, по крайней мере,
те немногие, которые будут в алтаре, заметили, что к государственным актам приобщено что-то неизвестное и чтобы от этого остались, в случае кончины государя, некоторые догадки и побуждение вспомнить о ковчеге и обратиться к вопросу: нет
ли в нем чего на этот случай?
— Какой ты чудак, Андрей Павлович! Она по воле Аракчеева должна была исчезнуть с лица земли, ну и исчезла Екатерина Петровна, а появилась Зоя Никитишна, малый ребенок и
то поймет, так это ясно… Трудно что
ли было Аракчееву достать ей другой паспорт, достал же он Шумскому все бумаги, да еще дворянские…
Граф Аракчеев, несомненно, исполнит волю своей оскорбленной жены, исполнит, положим, не по своему желанию, а из боязни придворного скандала, но что ей за дело до
того, по воле
ли графа или против его воли, она сделается графиней Аракчеевой.
Екатерина Петровна молчала и едва
ли понимала
то, что он ей говорил.
— Можно
ли быть нам на работе, когда этот злодей сыплет яд в воду? Он, может быть, отравил ручей, из которого теперь нельзя пить воду. Да если бы мы его не поймали,
то он всыпал бы яд в варившуюся на берегу кашицу; шутка
ли, сколько бы поморил народу. Мы не отступим от него до
тех пор, пока не откроет нам и других подобных злодеев.
— Вы убили своих начальников, Богом и мною над вами поставленных,
то все равно, что вы подняли руку на меня. Удары, которые вы им наносили, — государь указал на свою грудь, — вы нанесли мне. Я поставил их начальниками над вами, а меня поставил Бог. Я отвечаю за вас Богу, а они отвечают мне! Хорошо вы чувствовали благодарность за попечения и милости покойного брата моего. Но, по крайней мере, имеете
ли вы в совести вашей полное раскаяние в совершенном вами преступлении?
— Молчи, не срами Бога! Вы, кавалеры, должны были все лечь тут и не допустить истреблять ваших начальников. Что вы тут делали? Не вы
ли первые обязаны были подать пример собою в порядке и исполнении военной дисциплины и удерживать от буйства этих мерзавцев? Если что-нибудь хотя подобное случится вперед,
то Боже вас сохрани: вы первые будете мне отвечать собственною жизнью вашею.
Этот удар едва
ли не был один из
тех, который окончательно сломил крепкую натуру «железного графа» и вскоре свел его в могилу, обиженного и оклеветанного современниками, и, увы, до сих пор по заслугам не оцененного потомством.
—
Те…
те…
те… атанде… — схватил он ее руку и силой заставил снова сесть. — Я не сентиментален и готов говорить о деле не только над могилою, но даже в могиле… Мне же до вас есть дело, иначе не думаете
ли вы, чтобы я стал вас столько времени выслеживать для нежных воспоминаний о прошлых поцелуях…