Неточные совпадения
— Из меня хотели сделать подьячего,
то есть доставить мне средства снискивать пропитание пером и крючками, —
говаривал впоследствии граф Аракчеев, — не имел я понятия ни о какой службе, а потому отцу и не прекословил.
— Солдат в генералы не попадает в мгновение ока, а генерал в солдаты может попасть, — достигал до приемной зычный, гнусавый голос графа, и даже сдержанный шепот ожидавших очереди мгновенно замолкал, и наступала
та роковая тишина, во время которой, как
говорят, слышен полет мухи.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а как приступиться, ума не приложу. С Талечкой
говорить без толку не приходится, а, между
тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный, не
то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К
тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
А между
тем, ей предстоит отказаться от этой любви. Она не смеет, она не должна любить его. Его любит другая, и эта другая — ее подруга, которой она же обещала помочь. Она обязана
говорить с ним и
говорить не за себя, а за другую, за Катю…
Затем Аракчеев уехал, приказав на станции не
говорить капитану, с кем он беседовал; с последним же он простился по-приятельски, посоветовал, чтобы он, по приезде в Петербург, шел прямо к графу Аракчееву, которого уже он предупредит об этом через своего хорошего знакомого, графского камердинера, и постарается замолвить через
того же камердинера в пользу его перед графом словцо.
Когда подали шампанское, граф рассказал, как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами и наградами, и что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее,
говоря, что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и самые ордена были поданы и, таким образом, тосты продолжались до
тех пор, пока он, капитан, не получил все
то, что имели его сверстники.
— Нет, ваше превосходительство, этого не
говорите, — расхрабрился новоиспеченный полковник, — какой уж тут правильно. Всем известно, что граф Алексей Андреевич царскою милостью не в пример взыскан, а ведь
того не по заслугам быть бы не могло, значит, есть за что, коли батюшка государь его другом и правою рукой считает, и не от себя он милости и награды раздает, от государева имени… Не он жалует, а государь…
Наталья Федоровна впервые заметила этот взгляд. В первый момент он явился для нее категоричным подтверждением всего
того, что
говорила вчера Катя Бахметьева.
— А с
того, что заметил он, а потом и его жена, что уже чересчур сладко стал ты поглядывать на их дочку, так и явился о
том его превосходительство доложить моему превосходительству… дозволю ли я открыть тебе военные действия против крепости, готовой к сдаче… — шутливо
говорил Павел Кириллович.
—
То есть, как не
говорил, кабы любил,
то под венец бы с радостью пошел, обрадовался бы, что тебя тоже любят; не без венца ли хочешь обойтись, дочь генерала Хомутова в полюбовницы взять? — стал уже кричать расходившийся старик.
— Простите, я хотела с вами
говорить вчера, но вы приехали не один, я не знала, что мне делать, я так растерялась… а между
тем, время не терпит, мне сегодня надо было все выяснить, все решить.
— Помните, мы как-то еще недавно
говорили с вами, что искреннее чувство всегда вызывает ответ в сердце
того, к кому оно обращено, — чуть слышно, видимо, делая над собой неимоверное усилие, начала
говорить Наталья Федоровна.
«Не
то, не
то, совсем не
то я
говорю, надо сказать прямо, легче, скорее!» — проносилось в ее голове.
Тон его, несмотря на
то, что он
говорил вполголоса, был более чем резким.
— Она прощает меня! Слышите, она прощает меня! — взволнованная до крайности девушка почти выкрикнула эти слова. — Ей надо было вмешаться в это дело, вызваться ходатайствовать за меня перед ним, вероятно, лишь для
того, чтобы вырвать у него признание. Она, конечно, довольна, а теперь лицемерно плачет передо мной и даже решается
говорить, что она меня прощает, когда я, наконец, срываю с нее постыдную маску.
— Мне очень жаль, что ты судишь обо мне по
тем девушкам, о которых
говорит и среди которых вращается Сергей Дмитриевич — так звали Талицкого, — запальчиво произнесла она.
— Именно об этом. Когда я
говорю с тобой, ты, по-видимому, убеждаешься, а затем, слушая людские толки, снова сомневаешься, а между
тем, твоя будущая невеста обладает всеми масонскими качествами и ей ты мог бы, не колеблясь, отдать
те замшевые белые дамские перчатки, которые дают каждому из нас при приеме в масоны, вместе с другими атрибутами масонства и другой парой мужских перчаток, даваемых нам в знак чистоты наших дел.
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я на самом деле искренно желал бы работать вместе с тобою, а между
тем, кругом меня в обществе
говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
— Так все, что знал,
тем более, он сказал мне, что и доктора
говорят, что приключилась с ней болезнь эта от сильного потрясения, а старик плачет, не может понять, какое такое потрясение-то?
Другие ищут начало этого названия в более отдаленных преданиях; так, протоиерей Малиновский в своем «Историческом описании села Грузина», изданном в 1816 году,
говорит: «Сие место, возникнувшее из-под праха и пепла, славится в древности посещением первого в России проповедника Евангелия, святого апостола Андрея Первозванного», и объясняет, что название Грузино есть измененное Друзино, а последнее произошло от
того, что на этом месте святого апостол Андрей Первозванный водрузил свой жезл или посох.
Местные простонародные предания представляют дело несколько в ином виде. На расспросы о
том, откуда была родом Настасья, старики села Грузина
говорят...
— Что мне Аракчеев, ведь не жениться он собирается на девочке, которая ему в дочери годится, а если он знаком с их семейством,
то в этом я беды не вижу, я его считаю далеко не дурным человеком и полезным государственным деятелем, чтобы о нем там ни
говорили…
«Сделавшись женой такого человека, — думала Талечка, — сколько можно сделать добра и добра не единичного,
того добра, о котором
говорила m-lle Дюран, и которое так увлекательно проповедовал Николай Павлович».
— Да жизнь, дружище, твоя собственная, как неверно привыкли
говорить люди, жизнь… Она дана тебе божественной волею и ею только может быть отнята, это вообще, если речь идет о жизни человека, но, кроме
того, каждый из нас гражданин и, наконец, воин, мундир которого ты носишь… а следовательно, наша жизнь принадлежит человечеству, народу, государству, но далеко не лично нам.
Разговор перешел на эту последнюю
тему. Кудрин
говорил почти один.
Не желая назначить главнокомандующим союзной армии Кутузова и не желая, с другой стороны, обидеть его назначением генерала Маака, австрийское правительство поручило армию двадцатичетырехлетнему брату императора, но с
тем, чтобы всем распоряжался генерал Маак; бланковые подписи императора делали его самостоятельным: он мог не стесняться действиями и поступать по своему усмотрению, но Маак был человек неспособный, и сами немцы
говорили, что имя его (Maakah) по-еврейски значит поражение.
Первое время Егор Егорович подумал, не ошибается ли Минкина, что подозрительный прохожий и граф — одно и
то же лицо, но смена помощника управляющего, о «злоупотреблениях» которого в защиту графа
говорил неизвестному Воскресенский, подтверждала это предположение, да и костюм, описанный Настасьей Федоровной, в котором она узнала Алексея Андреевича, был именно костюмом прохожего.
Егор Егорович, несмотря на
то, что Минкина
говорила ему ты, не отвечал ей
тем же. Сердечное «ты» по ее адресу как-то не шло с его языка.
— Нет, зачем пьян? Я дело
говорю, ведь вы же сами мне
говорили, что меня больше жизни любите, что только часы, проводимые со мной и считаете счастливыми, а теперь, когда в будущем это счастье представляется вам сплошь, не урывками, и когда я этим хочу вас утешить, вы
говорите, что я пьян… —
тем же тоном, наливая и опрокидывая в рот еще стакан вина, продолжал Егор Егорович.
Тому, что Наталья Федоровна не знала о существовании знаменитой фаворитки своего мужа, о чем знала и
говорила вся тогдашняя Россия и даже Европа, она была обязана замкнутости своей девичьей жизни; отец и мать не решились посвятить ее в это, даже когда она сделалась невестою графа, причем первый ограничился, как мы видели, коротким объяснением с Алексеем Андреевичем, две горничные Натальи Федоровны, перешедшие с нею в дом графа, также находились относительно Минкиной в полной неизвестности.
По мере
того, как она
говорила, Наталье Федоровне становился все яснее и яснее весь ужасный смысл ее рассказа, форма которого и тон исключали всякую возможность недоверия.
— Только в здоровьи большой изъян от него делается, — продолжала она вслух, — трех дней после
того человек не выживает, потому и дать его — грех на душу большой взять надо, все равно, что убивство… Баба-то делается совсем шалая, в умопомрачении, видела я однорядь еще в своей деревне, одна тоже девка на другой день после этого снадобья Богу душу отдала…
Говорю, что все равно, что убивство, грех, большой грех.
— Ничего не действовало, — с грустью заключил он, — а тут раз, с месяц
тому назад, подозвала меня к себе Агафониха, да и
говорит: «Помочь я тебе, парень, всерьез задумала, не помогают, видно, коренья-то приворотные в сухом виде, я твою зазнобушку попою сегодня вечером, сама к тебе на шею бросится…
— Знаю, знаю… Не называй фамилий… Я тебе уже
говорил… я сам держусь
тех же идей… не могу же я за них взыскивать… Прямого нарушения дисциплины ведь не было?..
Придя немного в себя, он начал что-то шептать на ухо Паше.
Та отрицательно качала головой. Он горячился, махал руками. Наконец, Паша сама стала
говорить что-то шепотом на ухо брату.
— Ты правду
говорила, что добра из
того не будет. Так и вышло… —
говорил Василий сестре и в отчаянии старался разорвать веревки, которыми был связан.
— Не служба, а жизнь. Кто не знает графа, этого жестокого и жесткого человека, у которого нет сердца, который не оценивает трудов своих подчиненных, не уважает даже человеческих их прав, — с горячностью произнес Петр Валерианович, почти до слова повторяя все
то, что он несколько дней
тому назад
говорил своей матери.
Наконец, преодолев все волнения, он решился заговорить с графом, но
говорил косвенно, намеками, стараясь заставить его самого высказать все
то, что его интересовало.
— Он, — отвечала Минкина. — Разве не
говорит тебе этого твое собственное сердце? Разве ты не можешь узнать твоего отца в
тех нежных и заботливых попечениях, которыми он тебя окружает.
Михаил Андреевич отвечал ему неохотно, но
тот спокойно продолжал
говорить.
— Да, это страшная тайна, которой я еще не могу разгадать; мне тяжело
говорить о ней: она связана с такими воспоминаниями, которые могут свести меня с ума. Ты знаешь, как тяжело вспоминать
то, что мы стараемся, если не выкинуть совсем из памяти,
то, по крайней мере, заглушить чем-нибудь.
Он долго
говорил на эту
тему,
говорил умно, живо, увлекательно, рисовал перед Шумским такие восхитительные картины, что
тот невольно поддался его влиянию и решился ехать в Грузино.
— Кажется, воспитание было дано отличное, — продолжал, между
тем, граф, как бы
говоря сам с собою, — и все было сделано, чтобы образовать человека, как следует быть дворянину, но ничто не пошло в прок. Вам и не скучно без занятия? — спросил он, обращаясь уже прямо к Шуйскому.
Новость и неизвестность его положения, огромный храм с иконостасом, украшенный щедро золотом и драгоценными каменьями, на которых играл свет восковых свечей и лампад, поражающее пение, стройный ряд монахов в черной одежде, торжественное спокойствие, с каким они молились Богу — словом, вся святость места ясно
говорила за себя и невольно заставляла пасть во прах и молиться усердно. Несмотря на
то, что вечерня продолжалась часа три, Михаил Андреевич не почувствовал ни утомления, ни усталости.
— Она спешит… и это меня радует, а
то меня очень беспокоит ее грусть за последнее время, и я не могу хорошенько объяснить ее себе… Я
говорю это тебе, Вася, так как ты у нас свой… С величайшим удовольствием я пользуюсь сегодняшним праздником, чтобы рассеять Маню и дать ей возможность повеселиться… Для меня эти балы — одна усталость, но веселье Мани сторицею искупает ее…
— Господа,
те из вас, которые не знают Ростовцева, могут поверить мне, что
говоря в его присутствии, нам нечего бояться. Это мой лучший друг, и хотя он еще не из числа наших, но человек, как нельзя более либеральный.
Он избегал смотреть в глаза даже незнакомым, встречавшимся с ним людям, он
говорил с людьми в течение этих трех недель только по необходимости. Ему казалось, что каждый, глядевший на него, узнает в нем преступника, что каждый брезгливо сторонится от него, что на его лице лежит именно
та печать «древнего Каина», которая по воле карающего Бога мешала первому встречному убить «братоубийцу».
В
то время, когда войска шли в атаку мимо государя, а я стоял рядом с его высочеством, он вдруг обратился ко мне: «Знаешь ли, Алексей Андреевич, я
говорю это тебе, так как знаю, что ты совершенно поймешь меня.
— В это же время, матушка Наталья Федоровна, —
говорила жена смотрителя, знакомая давно с Аракчеевой, она знала, что
та не любила, чтобы ее титуловали «графиней» или «сиятельством», — мороз был еще сильней, чем сегодняшний, дня четыре уже будет
тому назад, да и темней было, не в пример, чем теперь, слышу я кто-то на крыльцо вбежал, отворил дверь и шасть в горницу.
— Вы, может быть, думаете, что я сошел с ума, — ну, так знайте же, что не далее, как час
тому назад, я лицом к лицу встретился с Екатериной Петровной Бахметьевой на Кузнецком мосту… Я всегда
говорил, что она жива, вот и вышло по-моему…