Неточные совпадения
Арифметика была коньком Алексея: учитель
не мог уже следить за учеником. Он сам себе задавал
такие большие числа для умножения, которых дьячок
и выговорить
не умел.
Не умел их выговорить
и ученик, но это
не мешало ему все же их множить
и тешиться, когда проверкою деления искомые были получены верно. Это было его любимое препровождение времени.
Может быть, Елизавета Андреевна
так быстро
и согласилась, чтобы воспользоваться этим случаем
и отдалить время разлуки с сыном. В Москву он должен был ехать к родным
и прекословить его отправке она
не имела оснований.
—
Не сносить молодцу головы… Петр Андреевич-то весь побагровел… Укатит отсюда с фельдъегерем «куда Макар телят
не гонял…» Видно, есть рука, коли
так озорничает… Вольтерьянец… Масон… — слышались шепотом передаваемые замечания
и соображения.
Хотел ли он под этой маской кажущегося равнодушия скрыть охватившее его
и далеко
не улегшееся душевное волнение или же после этой бурной вспышки наступила
так стремительно реакция — как знать?
Но большинство он выслушивал сидя за столом, изредка прибавляя порой резко
и отрывисто, а порой
таким сердечным тоном, который далеко
не гармонировал с его угрюмой фигурой...
На красивое лицо Антона Антоновича после слов Клейнмихеля набежала тень смущения — он
не ожидал
такого оборота дела; он понял, что всезнающий граф проник в цель его посещения
и хочет утомить врага, который нравственно был ему
не по силам.
С кончиною Петра I многое начатое им осталось неоконченным. Его преемники, Екатерина I
и Петр II, ничего
не сделали для Петербурга. Петр II думал даже столицу перевести снова в Москву, как размышлял это
и сын Петра I — Алексей,
так трагически окончивший свои дни. В непродолжительное царствование Петра II Петербург особенно запустел,
и на Васильевском острове, который тогда называли Преображенским, многие каменные дома были брошены неоконченными
и стояли без крыш
и потолков.
—
И какому заморскому принцу вы ее в жены готовите? —
не без ядовитости спрашивали собравшиеся нередко у гостеприимных Хомутовых их знакомые, все больше
такие же, как Дарья Алексеевна, отставные полковые дамы с мужьями, сослуживцами Федора Николаевича.
Напротив, окружающее ее довольство порождало в ней желание доставить его в большей или меньшей степени всем,
не только зависимым от ней по своему положению людям, но
и посторонним,
так или иначе с ней сталкивавшимся.
Талечка, на самом деле,
и по наружности,
и по внутреннему своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир Божий, с любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца
и мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя
и не в большом количестве, их дом,
не находилось еще никого, кто бы заставил
не так ровно забиться ее полное общей любви ко всему человечеству сердце.
Из этих книг молодая девушка
не могла почерпнуть ни малейшего знания жизни,
не могла она почерпнуть их
и из бесед со своей воспитательницей, идеалисткой чистейшей воды, а лишь вынесла несомненную склонность к мистицизму, идею о сладости героических самопожертвований,
так как любимыми героинями m-lle Дюран были, с одной стороны, Иоанна Д'Арк, а с другой — героиня современных событий во Франции, «святая мученица» — как называла ее Леонтина Робертовна — Шарлотта Корде.
Пример Франции, доведенной этим учением ее энциклопедистов до кровавой революции, был грозным кошмаром
и для русского общества,
и хотя государь Александр Павлович, мягкий по натуре,
не мог, конечно, продолжать внутренней железной политики своего отца, но все-таки
и в его царствовании были приняты некоторые меры, едва ли, впрочем, лично в нем нашедшие свою инициативу, для отвлечения молодых умов, по крайней мере, среди военных, от опасных учений
и идей, названных даже великою Екатериной в конце ее царствования «энциклопедическою заразою».
Лидочка в одном из уголков довольно обширной гостиной, полуосвещенной четырьмя восковыми свечами, сосредоточенно играла в куклы, находясь обыкновенно к вечеру в
таком состоянии, о котором домашние говорили «на нашу вертушку тихий стих нашел»,
и лишь одна Катя Бахметьева, за последнее время чуть
не ежедневно посещавшая Талечку, глядела на разговаривающих во все свои прекрасные темно-синие глаза.
— Да
так, сына его на нашей дочери женить собираемся, а о том, чтобы спросить его согласия
и не додумались, а может, сынок-то
и без родительского ведома к нам зачастил, может, у Павла Кирилловича ему невеста на примете есть.
—
И вечно ты, мать, с экивоками
и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что
не люблю я этого,
не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук
не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда
не хорошо… Так-то, мать, ты это
и сообрази… Катя-то у нас?
—
Так слушай же, — Екатерина Петровна склонила свою голову на плечо Талечки, — полюбила я его с первого раза, как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня,
и с тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью
не имею, без него с тоски умираю, увижу его, глаза отвести
не могу, а взглянет он — рада сквозь землю провалиться, да
не часто он на меня
и взглядывает…
— Впрямь, — улыбнулась Талечка. —
Так как ты его любишь, я
не люблю его.
И если то, что ты чувствуешь к нему — любовь…
Такая любовь
не преступление,
такая любовь
и освящается христианским таинством брака.
«Будь, что будет, — решила она, — чего я
так волновалась, еще ничего
не зная, быть может, он
и не думает обо мне, может быть, все это только представилось ревнивой Кате, а я глупо поверила ей
и вообразила себе Бог знает что…
Неймется ревизорам, отписали в Петербург, что-де я препятствую открыть злоупотребления, вызвали меня в столицу, месяца два продержали, но
и без меня ни до чего
не доискались,
так и бросили, донесли, что все-де обстоит благополучно.
Сделал я вид, что
не поверил им, чтобы вельможа, граф, дал им
такое грязное поручение
и всыпал обоим горячих да этапным порядком
и препроводил к их непосредственному начальству.
— Дела! — разводил руками слушатель. — Верить
не хочется, чтобы
такой низкой души человек на
такую высоту взобрался,
и ангел-то наш государь другом его считает.
Это был человек лет под сорок, давно уже тянувший служебную лямку, но, несмотря на свою долголетнюю службу, на раны
и на все оказываемые им отличия,
не получал никаких наград
и все оставался в чине капитана; сколько его начальство ни представляло к наградам, ничего
не выходило; через все инстанции представления проходили благополучно, но как до Петербурга дойдут,
так без всяких последствий
и застрянут.
Сказано — сделано; взял капитан отпуск
и уехал; но
так как в то время пути сообщения были
не теперешние
и так как капитан по кавказской привычке любил хорошенько выпить, то ехал он довольно долго с остановками
и отдыхами.
Вследствие
такого бесцеремонного приглашения, Аракчеев, будучи
и сам артиллеристом, заинтересовался личностью капитана, вошел к нему, подсел к столику
и у них завязалась оживленная беседа. На вопрос графа, зачем капитан едет в Петербург, тот,
не подозревая, что видит перед собою Аракчеева, брякнул, что едет объясниться с таким-сяким Аракчеевым
и спросить, за что он, растакой-то сын, преследует его, причем рассказал все свое горе.
—
Не может быть, — вдруг заявил он, — резоны он мне представил, почему относительно меня
такой «казус» вышел: однофамилец
и даже соименник со мной есть у нас в бригаде, тезка во всех статьях
и тоже капитан,
и сам я слышал о нем, да
и его сиятельство подтвердил,
такой, скажу вам, ваше превосходительство, перец, пролаз, взяточник… за него меня его сиятельство считали, а того, действительно,
не токмо к наградам представить, повесить мало…
— Пойди, пойди пообедать к твоему надзирателю излюбленному, угостит он тебя обедом… угостит… поперек горла встанет
и не проглотишь. Бывали примеры, что люди после
таких обедов
и кочурились…
Сыну,
не бывшему накануне дома, он сообщил случай с капитаном, но
не рассказал высказанных последнему своих соображений: он сына своего считал тоже аракчеевцем,
так как тот
не раз выражал при нем мнения, что много на графа плетут
и вздорного.
Когда подали шампанское, граф рассказал, как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами
и наградами,
и что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря, что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то
и такого-то ордена, причем
и самые ордена были поданы
и,
таким образом, тосты продолжались до тех пор, пока он, капитан,
не получил все то, что имели его сверстники.
Потеряв
не так давно свою мать, оставившую ему, как единственному сыну, — отца он лишился ранее, — хорошее независимое состояние, он выхлопотал себе перевод в тот гвардейский полк, где служили Николай Павлович
и Кудрин,
и сразу почувствовал к ним род немого обожания.
Тогда Антон Антонович, смирив свою гордость, чуть
не со слезами на глазах, стал умолять Клейнмихеля добыть ему это разрешение у графа, мотивируя свою просьбу неподготовленностью его к службе в артиллерии, для которой все-таки необходимы некоторые специальные знания,
и даже прямо неспособностью к этой службе, неспособностью, могущею повлиять на всю его военную карьеру.
Так как солдат кланяться
не смеет, то я вместо поклонов шаркал
и стучал каблуками.
А, помню, как ваша фамилия?» — «Так-то!» — «Как, как?» — «Так-то, ваше сиятельство» — «А…» Отодвигает Аракчеев ящик стола, достает какую-то бумагу
и спрашивает у полковника: «Это ваш рапорт?» — «Мой, ваше сиятельство» — «
Так вот видите ли, я никак
не мог разобрать вашу фамилию, затем
и потребовал вас, пожалуйста, прочтите ее».
— Правда, правда, — ухватился за эту мысль старик Зарудин, хотя
и беспокоившийся за Костылева, но все же недовольный в душе, что его предсказания
не сбылись. — Ведь это он может сделать, как пить дать, а бедняга
так рад, что ног под собою
не чувствует.
— А если
так, то чего же ты дремлешь
и не женишься? Нашел сокровище
и бери, а то как раз из-под носу выхватят.
— Дело
не в летах, но это
такая воплощенная чистота
и невинность,
такое нечто
не от мира сего, что мне страшно подумать сказать ей наше земное слово любви.
Приезд Кудрина
не был для последних неожиданным,
так как Николай Павлович давно уже испросил у Федора Николаевича
и Дарьи Алексеевны позволение представить своего задушевного друга
и получил от гостеприимных стариков любезное согласие.
Наталья Федоровна инстинктивно догадалась, что он привез своего друга исключительно для, нее, чтобы показать ему ее, похвастаться ею перед ним, а потому она приложила все старания, лишь бы, что называется,
не ударить лицом в грязь, а показать себя
и оправдать,
таким образом, его о ней мнение.
— Ну, вот видишь,
не знай я тебя
и не люби, я бы тебя за эти слова мог поставить к барьеру, тем более, что это у нас теперь в
такой моде, но
так уж
и быть, живи
и слушай… — засмеялся Кудрин.
— Послушай, Николай, это еще что, ведь
так мы с тобой, пожалуй,
и всерьез поссоримся. «Может,
не ко мне»,
так к кому же,
не ко мне ли, которого Наталья Федоровна первый раз в жизни видит… Это похоже на клевету
и совсем
не вяжется с твоими восторженными о ней отзывами… да
и не скрою, брат, —
не красиво…
«Наталья Федоровна
и… назначенное свидание!» — это положительно
не укладывалось в его голове. Недаром он
так бестактно,
так грубо вел себя относительно Кудрина, когда тот передал ему о полученной записке.
В два часа дня он уже входил в столовую,
так как это был назначенный час для общего их обеда с отцом,
и старик
не любил неаккуратности.
— Чего а? Будто ты
и не знаешь, зачем он ко мне в
такую даль старые кости тряс?..
Николай Павлович побледнел: назначенное через два часа свидание, в связи с приездом отца Натальи Федоровны
и его сватовством, хотя
и стороной, снова подняло в душе идеалиста Зарудина целую бурю вчерашних сомнений. Как человек крайностей, он
не сомневался долее, что отец
и дочь, быть может, по предварительному уговору —
и непременно
так, старался уверить он сам себя — решились расставить ему ловушку, гнусную ловушку, — пронеслось в его голове.
— А по-моему,
так оно
и делается… В чем другом, а в честности старику Хомутову отказать нельзя… Бурбон он, солдат, с Аракчеевым одного поля ягода, в этом мы с ним
не сходимся, но прямой, честный, откровенный старик, — за это я его
и люблю.
Лютер,
так тот, кажется, сказал, что кто рано встал
и рано женился, никогда о том
не пожалеет, я немцев
не люблю, а все же это умно сказано…
Так с моей стороны препятствий
не будет, я
так и его превосходительству отрапортовал, а с тобой, сказал ему, что переговорю…
— Вы даже высказали тогда мысль, с которой я
не совсем соглашаюсь, что искреннее чувство
не только должно вызывать сочувствие, но прямо может требовать этого сочувствия,
и такое требование
не решится удовлетворить только черствый, бессердечный эгоист.
Что же касается до физической красоты, то она,
не в смысле правильных черт, конечно, почти всегда или сопровождает красоту нравственную, или же бледнеет
и стушевывается перед ней,
так что в расчет приниматься
не может.
Она несколько раз принималась плакать,
так что глаза ее были красны от слез, несколько раз хотела бежать к Хомутовым, чтобы остановить Талечку от объяснения с Зарудиным, начинала два раза писать ей письмо, но ни одно
не окончив рвала на мелкие кусочки. Наконец, решила, что будь, что будет
и с сердечным трепетом стала ожидать обещанного прихода подруги.