Неточные совпадения
Парадные двери распахнулись перед ним как
бы по волшебству. Он быстро вошел в переднюю, сбросил на руки нескольких встретивших его лакеев шинель и, сунув одному из них шляпу,
так же быстро миновал ряд комнат и вошел в свой кабинет.
Талечка, на самом деле, и по наружности, и по внутреннему своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир Божий, с любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца и мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и не в большом количестве, их дом, не находилось еще никого, кто
бы заставил не
так ровно забиться ее полное общей любви ко всему человечеству сердце.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся, как
бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
В настоящее время Павел Кириллович боялся, как
бы такая участь не постигла сына его старого, года с три как умершего, приятеля Петра Ивановича Костылева.
Старший из них был капитан гвардии Андрей Павлович Кудрин, выразительный брюнет с неправильными, но симпатичными чертами изрытого оспой лица — ему было лет за тридцать; на его толстых, чувственных губах играла постоянно
такая добродушная улыбка, что заставляла забывать уродливость искаженного оспинами носа, и как
бы освещала все его некрасивое, но энергичное лицо.
Художник не поместил
бы их на батальной картине, а плохой портретист сделал
бы с них весьма схожий портрет —
так они были шаблонны.
Наталья Федоровна инстинктивно догадалась, что он привез своего друга исключительно для, нее, чтобы показать ему ее, похвастаться ею перед ним, а потому она приложила все старания, лишь
бы, что называется, не ударить лицом в грязь, а показать себя и оправдать,
таким образом, его о ней мнение.
— Ну, вот видишь, не знай я тебя и не люби, я
бы тебя за эти слова мог поставить к барьеру, тем более, что это у нас теперь в
такой моде, но
так уж и быть, живи и слушай… — засмеялся Кудрин.
— Поверь мне, что для себя я не стала
бы переносить
таких нравственных мук и сумела
бы иначе, легче заставить его высказаться, если
бы хотела. Повторяю тебе, что женою его я никогда не буду. Клянусь тебе в том, слышишь, клянусь!.. Я не признаю дружбы, могущей порваться вследствие брошенной кости…
— Все это
так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю
таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я на самом деле искренно желал
бы работать вместе с тобою, а между тем, кругом меня в обществе говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
— Образанцев» — «Каков он?» — «Он пожилой человек, может быть, не
так знает фронтовую службу, но говорят добрый и честный» — «Ну, слава Богу, — заметил Александр Павлович, — эти назначения настоящая лотерея, могли
бы попасть опять на
такого мерзавца, как Аракчеев».
— Это сказка, вымысел его врагов, иначе
бы он не мог быть другом нашего государя, если
бы тот был когда-либо о нем
такого мнения! — вспыхнул в свою очередь Николай Павлович.
— Но я все-таки доволен, что удержал тебя от самоубийства, если жизнь, на самом деле, не представляет для тебя ничего в будущем, то кто же тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила
бы тебе голову точно
так же, как разбила твоего гипсового Аполлона, а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят судьбы народов.
Но гром не гремел, а атмосфера кругом все сгущалась. Последнему способствовало одно происшествие, которое при других обстоятельствах могло
бы считаться несомненным поворотом колеса фортуны в сторону Егора Егоровича, но для него явилось, увы, прямо несчастьем.
Так относительны в жизни людей понятия о счастье и несчастье.
Мысль о какой
бы то ни было развязке
так беспощадно сложившихся для него обстоятельств являлась чрезвычайно отрадной. Вернувшись из Петербурга, куда он ездил по вызову графа для доклада о происшедшем в Грузине пожаре, он привез оттуда известие, которое, казалось ему, вело к этой развязке.
Теперь же граф сожалел, что не предупредил свою экономку-фаворитку, теперь он боялся, что она, обиженная и оскорбленная, сама уйдет от него, между тем как ее пленительный сладострастный образ все чаще и чаще стал восставать перед графом,
так как его молодая жена была далеко не
такой женщиной, которая могла
бы действовать на чувственную сторону мужской природы.
— Здорова, голубчик мой родимый, здорова, поглядела на тебя и выздоровела… люблю ведь я тебя
так, что кажись мертвая от ласки твоей воскресла
бы.
— Может, вы думаете, ваше сиятельство, что я полоумная… Не бойтесь, в полном рассудке, хотя за последнее время вся исстрадалась я да измучилась, но видно родилась я
такая крепкоголовая… Простите меня, ваше сиятельство, окаянную, поведаю я вам тайну великую, все равно от людей услыхали
бы, бремя с души своей сниму тяжелое… Слушайте, как на духу, ни словечка не солгу я вам…
— Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это слово, как
бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, —
так как граф сказал мне, что по нездоровью, вы не могли представиться мне в день нашего приезда и, кроме того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются,
так как хозяйством я заниматься не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
— Мне
бы очень хотелось, чтобы его судьба была обеспечена… — тихо произнесла она, — я его
так полюбила…
— Хотелось
бы, Екатерина Петровна,
такой же и во всей России порядок устроить, как у меня в Грузине, да руки коротки… — скромно заметил он.
Еще по возвращении русской армии после Аустерлицкого разгрома зимой начались преобразования по военной части; императору Александру Павловичу хотелось сейчас же привести наши боевые силы в
такое положение, которое допускало
бы сопротивление Наполеону.
Оправдалась она и в данном случае: болезнь Николая Павловича оказалась очень кстати, она помогла скрыть его покушение на свою жизнь от начальства,
так как за время ее от незначительного поранения виска не осталось и следа, хотя, как мы знаем из слов Бахметьевой, это не совсем осталось тайной для петербургского общества, и рассказ об этом с разными прикрасами довольно долго циркулировал в гвардейских полках и в великосветских гостиных, но затем о нем забыли, на сцену выступили другие злобы дня, главная из которых была предстоящая вновь война с Наполеоном, как
бы предугаданная русским обществом и войском ранее, нежели она стала известна правительственным сферам.
Граф, действительно, совершенно не знал своей жены, он, впрочем, даже не понял
бы, если
бы кто взял на себя труд растолковать ему эти мечты и стремления; мужчину с подобными идеями он
бы не потерпел около себя как опасного вольтерианца, женщине же он прямо отказывал в возможности иметь
такие мысли, как и в праве на скуку, что мы видели ранее.
Как в Петербурге,
так и там, он был строг и взыскателен по службе, точно также не извинял ни одного упущения и беспорядка, где
бы он ни появлялся, и всякая вина была в его глазах виною неизвинительною.
— Я все же виновата перед Талечкой, она была ко мне
так добра, — как
бы про себя проговорила она.
— На конюшню… — ворчала Акулина, — молода старых людей на конюшне учить, тебя
бы вот
так поучить следовало с твоим полюбовником.
— Надо беспременно разбудить Петра Федоровича, потому
такая оказия, что и не приведи Господи, он уж как порешит, назад ли в воду ее кинуть — грех
бы, кажись, большой, или графу доложить, да за полицией пошлет; ты, Кузьма, да ты, Василий, стерегите находку, а я побегу… Рыбу-то в ведра из этого улова не кладите, потому несуразно у покойницы из-под боку, да на еду… — отдал он наскоро распоряжение и быстрыми шагами пошел по направлению к селу. Остальные рыбаки тоже побежали за ним.
—
Такое дело тоже скрыть невозможно!.. — сквозь зубы, как
бы про себя проворчал староста.
Наконец, ему дано было одно поручение в Петербурге, которое он исполнил, но которое на всю остальную жизнь отравило его душевный покой — он не мог видеть равнодушную Минкину, давшую ему
такое, по его мнению, гнусное поручение, и измыслил способ удалиться из Грузина, тем более, что как
бы стал предчувствовать скорый конец власти в Грузине и его, теперь ненавистной ему повелительницы.
Провидение как
бы укрепляло силы несчастной Хвостовой,
так как вскоре ее ожидало другое, не менее ужасное и тяжелое семейное горе.
«Он откажет, и что тогда? Перенести
такое унижение… нет, ни за что… Но если
бы даже не отказал, если
бы это было в его средствах, — Сергей Дмитриевич был уверен, что Зыбин не откажет ему в чем может, — то быть всю жизнь ему обязанным, считать себя облагодетельствованным — это невыносимо. Но если
бы даже допустить и это, уплата долгов не очистит его в Петербурге — имя Талицкого слишком скомпрометировано, Талицкий не должен существовать… одна смерть может дать ему спокойствие… смерть».
Ему хотелось выпить, а при Калачеве было стыдно. Шумский сделался рассеян, умышленно невнимателен к своему гостю, но Петр Дмитриевич, как
бы не замечая этого, стал говорить ему о непристойности
такого образа жизни, какой он ведет.
— Может быть, и
так. Но нет, я мог
бы еще найти себе счастье в жизни, если
бы не одно несчастное обстоятельство.
— Плохое дело старость, — начал, вздохнув, Алексей Андреевич, — хотелось
бы потрудиться да поработать, но силы изменяют. Вот в твои лета я работал и усталости не знал. Самый счастливый возраст, чтобы трудиться для собственной и ближнего пользы —
так охоты, видно, нет, лень одолела, а между тем, и стыдно, и грешно человеку в твоих летах тратить попусту время…
Зыбин не успел договорить, как Ольга Николаевна быстро встала с кресла и
так же быстро исчезла за портьерой. Евгений Николаевич сделал даже шаг вперед, как
бы намереваясь остановить ее, но было уже поздно: он очутился у опустившейся портьеры, не понимая смысла всего совершившегося пред ним.
— По мне лучше
бы она родила великого князя… Но скажи, ради Бога, не больна ли ты, что у тебя
такой больной вид.
— Замолчите, — с сердцем сказал ему великий князь, — ваши настояния просто неуместны, я не только не раскаиваюсь в том, что сказал, но поступил
бы точно
так же и в другой раз…
— Следовало
бы все-таки наблюдать за ними попристальнее… — заметил Николай Павлович.
Он прежде всего нашел благоразумным избегать всего, что могло
бы встревожить заговорщиков, и
так как он подозревал, что они имеют связи внутри дворца, то не сообщил даже императрице полученных им неприятных известий, чтобы, кроме того, не усугубить тяжесть горя, и без того лежавшего на ее сердце.
Теперь же, когда эта мысль о будущем пришла ему в голову, все изменилось в его мыслях: он сразу как
бы понял то, что в нормальном состоянии должен был
бы понять давно. Он понял, что долго в
таком положении он быть не может, что каждый день могут прийти разбирать полуразрушенную барку и лишить этим его крова.
Это казалось Наталье Федоровне легче, нежели быть отвергнутым любимым существом, не чувствовать взаимности любви, а напротив, видеть, что это существо любит другое лицо, с ним ищет то житейское счастье, которым
бы так хотелось окружить его.
Двадцатилетнего периода времени как
бы не существовало: ее менее чем двухлетняя совместная жизнь с графом, казалось ей, окончилась только вчера.
Так живо это далекое пережитое и выстраданное ею представилось ей перед моментом свидания с человеком, именем которого, окруженным частью удивлением и уважением, а частью злобною насмешкою и даже проклятиями, была полна вся Россия и который по закону считался ей мужем.
«
Так недавно… — мелькнуло в голове Алексея Андреевича. — Всего менее двух недель — сегодня 24 марта… Если
бы он был жив — он не опасался
бы, как теперь, за исполнение его просьбы государем…»
Князь Голицын остановил его замечанием, что дело это не
такого рода, по которому могло
бы произойти разногласие.
Если
бы за несколько дней до рокового момента кто-нибудь
бы выразил Орлицкому лишь подозрение возможности его связи с Татьяной Борисовной, он взглянул
бы на
такого человека, как на сумасшедшего —
так неестественна, даже омерзительна показалась
бы ему эта нелепая мысль.
Я имею теперь уже двоих детей и содержу двух старух,
так что из определенного вашим сиятельством жалованья ничего отложить не могу, и совесть упрекала
бы меня, что я, в угождение вашему сиятельству, жертвую благосостоянием своего семейства.
Наряду с этими сплетнями московское общество далеко не отшатнулось от жены Хвостова,
так как, по «достоверным московским источникам», фамилия Белоглазовых оказалась хотя и захудалым и бедным, но все же дворянским родом, а таинственное, известное одной Зое Никитишне ее прошлое не набрасывало на нее в глазах москвичей
такой тени, из-за которой они могли
бы подвергнуть ее остракизму.
Она все-таки напрягает память, как
бы желая этим назойливым напряжением отдалить от себя дальнейшие воспоминания… но нет, они идут, надвигаются…
Гимназия в Москве была одна и далеко не была в том виде, как теперь, и потому дворянство предпочитало отдавать своих детей в
так называемые «благородные пансионы», хотя в сущности в них принимались всякие дети, лишь
бы платили деньги.