Неточные совпадения
Горькие
дни испытал Аракчеев при первых своих столкновениях со служебным миром. Десять
дней кряду ходил он
с отцом в корпус, пока они добились, что 28 января просьба была принята, но до назначения нового начальника не могла быть положена резолюция. Наконец, вышло
это желаемое назначение, но оно не много их подвинуло. Почти каждый
день являлись они на лестнице Петра Ивановича Мелиссино, чтобы безмолвно ему поклониться и не дать забыть о себе.
С кончиною Петра I многое начатое им осталось неоконченным. Его преемники, Екатерина I и Петр II, ничего не сделали для Петербурга. Петр II думал даже столицу перевести снова в Москву, как размышлял
это и сын Петра I — Алексей, так трагически окончивший свои
дни. В непродолжительное царствование Петра II Петербург особенно запустел, и на Васильевском острове, который тогда называли Преображенским, многие каменные дома были брошены неоконченными и стояли без крыш и потолков.
Талечка, на самом
деле, и по наружности, и по внутреннему своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир Божий,
с любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца и мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне
этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и не в большом количестве, их дом, не находилось еще никого, кто бы заставил не так ровно забиться ее полное общей любви ко всему человечеству сердце.
— Наша-то? Да разве наша в
этих делах что-нибудь смыслит? Ребенок ведь сущий, хотя и восемнадцатый год, пора, когда наши матери по трое детей имели, глядит ему в рот, что он скажет, и сама сейчас словами засыплет, а чтобы на нежные взгляды его внимание обратить или улыбочкой ответить…
с нее
это и не спрашивай… —
с оттенком горечи заметила Дарья Алексеевна.
—
Это ты насчет чтениев ихних, так
это оставь, чтения чтениями, а по любовным
делам, как
это от века велось, так
с концом века и кончится, — авторитетно заметила Дарья Алексеевна.
Поняв, так внезапно поняв то чувство любви к одному человеку, к постороннему мужчине, то греховное чувство, то главное звено цепи, приковывающей к дьяволу, как называла
это чувство старушка Дюран, Талечка — странное
дело — первый раз в жизни не согласилась
с покойной.
Но любить человека, не забывая о своих обязанностях к ближним, идти
с ним рука об руку по тернистому пути, принося пользу окружающим, пожертвовать собою и даже им для общего
дела — что может быть чище
этой любви?
Появление в их гостиной нового лица вместе
с Зарудиным было неприятным сюрпризом только для Талечки. Произошло
это не потому, чтобы она не унаследовала от отца
с матерью радушного гостеприимства, но в
этот день она желала бы видеть Николая Павловича одного.
В два часа
дня он уже входил в столовую, так как
это был назначенный час для общего их обеда
с отцом, и старик не любил неаккуратности.
— Она прощает меня! Слышите, она прощает меня! — взволнованная до крайности девушка почти выкрикнула
эти слова. — Ей надо было вмешаться в
это дело, вызваться ходатайствовать за меня перед ним, вероятно, лишь для того, чтобы вырвать у него признание. Она, конечно, довольна, а теперь лицемерно плачет передо мной и даже решается говорить, что она меня прощает, когда я, наконец, срываю
с нее постыдную маску.
Николай Павлович Зарудин прямо
с Большого проспекта поехал к Андрею Павловичу Кудрину. Ему необходимо было высказаться, а Кудрин, кроме того, что был его единственным, задушевным другом, самим Провидением, казалось Зарудину, был замешан в
это дело случайно переданною ему Натальей Федоровной запиской.
— Именно об
этом. Когда я говорю
с тобой, ты, по-видимому, убеждаешься, а затем, слушая людские толки, снова сомневаешься, а между тем, твоя будущая невеста обладает всеми масонскими качествами и ей ты мог бы, не колеблясь, отдать те замшевые белые дамские перчатки, которые дают каждому из нас при приеме в масоны, вместе
с другими атрибутами масонства и другой парой мужских перчаток, даваемых нам в знак чистоты наших
дел.
— Все
это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я на самом
деле искренно желал бы работать вместе
с тобою, а между тем, кругом меня в обществе говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
Все
это, однако, вместе
с тяжестью служебных
дел, влияло сильно на его здоровье — он страдал расстройством всей нервной системы, застоем печени и рефлективным страданием сердца; от
этого происходили его мнительность, недоверчивость, бессонные ночи, тоска и биение сердца.
После переговоров
с Лукьяновой Настасья Федоровна распустила слух о своей мнимой беременности и разыгрывала
эту роль
с неподражаемым искусством: она, например, носила подушку, которую постепенно увеличивала для того, чтобы показаться на самом
деле беременною.
— Может быть, и так. Но ведь из единицы и составляются массы. Если ты имеешь право рассуждать так, то почему же не имеет на
это право другой, третий и так далее… Но не в
этом дело. Сперва ответь мне, что такое случилось со вчерашнего
дня, когда мы виделись и так задушевно беседовали
с тобой, что ты решился на такое попирающее и божеские, и человеческие законы преступление, как самоубийство?
Союзники хотели покончить
дело миролюбиво и
с этой целью предлагали Наполеону даже некоторые уступки, как вдруг он нарушил люневильский договор, присоединив к Франции Генуэзскую республику и отдав Лукку своей сестре Елизе, принцессе Баччиоки.
Вдруг сами французы помогли
делу: Бернадот, чтобы выиграть один или два перехода к Дунаю,
с французской армией прошел через графство Аншпах и
этим нарушил прусский нейтралитет.
Так как на военном совете, под председательством императора Франца, решено было пожертвовать Веной, то Кутузов отступал на северо-восток к Брюну, вступая на пути в отдельные стычки
с авангардом французов; особенно сильна была стычка у Дюрпштейна: «
Этот день был
днем резни», — пишет Наполеон в своем бюллетене.
Егор Егорович положительно упал
с неба на землю, и, странное
дело, несмотря на то, что он только что пришел к решению всеми силами и средствами избегать
этой обольстительно красивой, но могущей погубить его женщины, наступившее так быстро разочарование в его сладких, хотя и опасных мечтах, как-то особенно неожиданно тяжело отозвалось в его душе.
— Знай раз навсегда, Наталья, что
дела служебные и государственные не бабьего разума
дело, и никакого я вмешательства в них бабы не потерплю, а тех дураков, которые
с ними к тебе лазают, я от
этого отучу по-свойски, — заметил ей Алексей Андреевич, когда она вторично, воспользовавшись его добрым расположением духа, заговорила о каком-то чиновнике, просившем похлопотать о повышении, так как он обременен был многочисленною семьею.
— Ко мне пришли. Бабья благотворительность —
это для них только пустое времяпрепровождение,
с жиру они бесятся, делать им нечего, вот они и благотворят. А различать несчастья не бабье
дело, так как для бабы, кто больше да громче канючит, вот и самый несчастный. Так-то!
Такие чувства волновали графа, уже после первого месяца охладевшего к своей жене, а
с другой стороны, силою своей железной воли, он старался побороть
этот соблазн и остаться верным долгу, клятве, произнесенной перед алтарем, и, наконец, решил «от греха» на самом
деле уволить Настасью.
Алексей Андреевич, освоившись
с полумраком комнаты, различил теперь вполне черты лица своей домоправительницы. Ему показалось, что она на самом
деле похудела, хотя
это не уменьшало ее красоты, а мягкий свет лампад, полуосвещая ее лицо
с горевшим лихорадочным огнем, устремленными на графа глазами, придавал
этой красоте нечто фантастическое, одеяло было наполовину откинуто и высокая грудь колыхалась под тонкою тканью рубашки.
Увы, она должна будет в
этом случае
делить с другой ласки неверного мужа.
— Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых,
с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула
это слово, как бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, — так как граф сказал мне, что по нездоровью, вы не могли представиться мне в
день нашего приезда и, кроме того, заявить вам, что
с моим приездом ваши обязанности не изменяются, так как хозяйством я заниматься не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
Наталья Федоровна проводила
дни в своей комнате, гуляла и, встречаясь
с мужем во время утреннего и вечернего чая, завтрака, обеда и ужина, была по-прежнему ласкова и только чаще прежнего жаловалась на свое нездоровье, но
эти жалобы, ввиду близости Минкиной, не особенно трогали графа.
Вся дворня и все село находились в тревожном ожидании
этого торжества; одна молодая графиня безучастно переживала
день за
днем с удручающим душу однообразием, даже приезжавшие на поклон к всевластному графу петербургские гости не вносили оживления в жизнь молодой женщины, все еще находившейся под мучительным кошмаром несбывшихся грез и мечтаний, — кошмаром, который, казалось, продолжится бесконечно.
Оба они, повторяем, понимали
это, но любовь и молодость брали свое, а общность несчастья, общий висевший над ними роковой приговор, исполнение которого только замедлялось, чего они не могли не чувствовать, сблизили их скорее, чем
это было бы при обыкновенном положении вещей, и они
с какой-то алчностью брали от жизни все то, что она могла им еще дать, следуя мудрой русской пословице обреченных на неизбежную гибель и вследствие
этого бесшабашных людей — „хоть
день, да наш“.
Она не обратила на
это особенного внимания, так как граф Алексей Андреевич ни на минуту, даже живя в Грузине, не оставлял личного управления государственными
делами и имел ежедневное сношение
с Петербургом, откуда то и
дело взад и вперед неслись курьеры и даже высокопоставленные лица, стоявшие во главе того или другого правительственного учреждения, для личного доклада всесильному графу о
делах экстренной важности.
— Фи, торговлей, не дворянское
это дело… нет, надо выручить одного человечка,
с которого можно получить большие проценты, а вскорости возвратить и капитал.
Одним из главных и усердных его помощников в
этом деле был граф Алексей Андреевич Аракчеев, и, кроме того,
с этой целью, под личным председательством его величества, был составлен военный совет из фельдмаршалов: графа Салтыкова и графа Каменского, военного министра Вязмитинова, генералов Кутузова, Сухтелена и других.
Сделано было два рекрутских набора: один по четыре, другой по одной человеку
с пятисот душ, и оба
с уменьшенной мерой роста рекрут; сформировано 29 полков; артиллерия пополнена и преобразована —
это было
дело уже исключительно графа Аракчеева; усилена выделка оружия, заведены магазины, собраны фуры, возы и прочее.
Оправдалась она и в данном случае: болезнь Николая Павловича оказалась очень кстати, она помогла скрыть его покушение на свою жизнь от начальства, так как за время ее от незначительного поранения виска не осталось и следа, хотя, как мы знаем из слов Бахметьевой,
это не совсем осталось тайной для петербургского общества, и рассказ об
этом с разными прикрасами довольно долго циркулировал в гвардейских полках и в великосветских гостиных, но затем о нем забыли, на сцену выступили другие злобы
дня, главная из которых была предстоящая вновь война
с Наполеоном, как бы предугаданная русским обществом и войском ранее, нежели она стала известна правительственным сферам.
Но и после
этого Сергей Дмитриевич не позаботился о плане дальнейших действий, надеясь на случай, тем более, что ему было не до того. Он только что продал без ведома Бахметьевой ее маленькое имение, и в его кармане были деньги, а
с деньгами разве думают о
делах?
В искренности и правдивости
этого человека, так бесповоротно, что было видно по тону его голоса, решившегося покончить свои расчеты
с жизнью, сомневаться было нельзя, да и рассказ его всецело подтверждался мельчайшими обстоятельствами происшедшего, а главное характером и способностью решиться на такое гнусное
дело обвиняемых им Агафонихи и Настасьи.
Это было, впрочем,
делом одного мгновения. Она снова прочла в глазах Николая Павловича, неотводно устремленных на нее, ту немую мольбу, которая заставила ее продолжить
с ним свидание в церкви святого Лазаря семь лет тому назад. Она прочла в
этих глазах, как и тогда, и то, что он никогда не заикнется ей о своей любви и не покажет ей, что знает о ее сочувствии ему.
Допытываться при подобных обстоятельствах, покончила ли
с собой на самом
деле молодая женщина, или же
это только проделка ревнивой Минкиной и ее сообщницы — последнее-то и подозревал граф — было бы более чем неблагоразумно.
Настасья Федоровна, впрочем, надумала и путем мелких жалоб графу на Петра Федорова, достигла того, что он был отправлен в петербургский дом, что считалось среди грузинской дворни наказанием. Для Семидалова же
этот день был праздником; выехав из Грузина, он первый раз
с того момента, как впервые вошел во флигель Минкиной, вздохнул полной грудью.
— Не служба, а жизнь. Кто не знает графа,
этого жестокого и жесткого человека, у которого нет сердца, который не оценивает трудов своих подчиненных, не уважает даже человеческих их прав, —
с горячностью произнес Петр Валерианович, почти до слова повторяя все то, что он несколько
дней тому назад говорил своей матери.
Одержав, как ему казалось, нравственную победу над графом, он возомнил о своем уме и способностях и даже решился вступить в борьбу
с всесильным графом Аракчеевым на почве излюбленной последним заветной идеи будущей несомненной и неисчислимой пользы организуемых им военных поселений, долженствовавших покрыть своею сетью всю Россию, на страх, на самом
деле, встрепенувшейся при известии о преобразовании в
этом смысле русского военного быта, Европе.
Убить человека, убийство которого было так удобно, человека, ему доверяющего и не подозревающего его гнусных замыслов, сидящего
с ним бок о бок, и, конечно, не думающего принимать против него каких-либо мер предосторожности — ведь
это же так легко, но на
деле оказывалось страшно трудным.
— Да она меня за
это со свету Божьего сживет, в могилу живую закопает. Раз уж, махонькой ты был, вышло
это дело перед графом наружу, досталось ей от него, а теперь она
с ним уж сколько лет опять скрывать стали…
Красивая внешность, соединенная
с дымкой романической таинственности, окутывавшей прошлое Зыбина и послужившей поводом для московских сплетниц к всевозможным рассказам о любви к нему какой-то высокопоставленной дамы из высшего петербургского круга, ее измене, трагической смерти, и призраке
этой дамы, преследовавшем Зыбина по ночам, так что он изменил совершенно режим своей жизни и
день превращал в ночь и наоборот — сделали то, что молоденькая, впечатлительная, романически настроенная девушка влюбилась в красивого брюнета, в глазах которого, на самом
деле, было нечто демоническое.
Николай Павлович, внимательно читавший все правительственные акты и все бумаги, присылаемые из министерств, сам пробегал
эти полицейские донесения и был удивлен, что каждый
день собиралось по 20–30 человек в различных кварталах
с дозволения генерал-губернатора.
На другой
день, 13 декабря, проведя все утро в
делах службы, он вернулся домой и начал записывать разговор, который имел накануне
с Николаем Павловичем. Присоединив к
этому, так сказать, протоколу, копию своего письма к великому князю, он вложил оба
эти документа в пакет, запечатал его и отправился к графу Коновницыну.
С рокового
дня 14 декабря, когда он по назначению членов «Союза благоденствия» — какою злою ирониею звучало в
это время
это название — должен был
с некоторыми из своих сотоварищей изображать «бунтующий народ», вел несчастный, к ужасу своему прозревший в самый момент начала безумного, братоубийственного
дела, скитальческую жизнь — жизнь нового Каина.
С того
дня, когда он очнулся и сказал несколько слов, выздоровление его пошло быстрее; через несколько
дней он уже мог разговаривать, хотя и не долго, так как его
это утомляло.
«Я ласкал ее, — продолжал рассуждать сам
с собой граф, — но только тогда, когда у меня было свободное время, было желание, разве я мог
разделять страсть
этой огненной по натуре женщины, не естественно ли, что она изменяла мне?»
То обстоятельство, что мы
с вами не встречались восемнадцать лет, вы не могли, в силу вашей справедливости, приписать тому, что я умышленно избегала вас, скрывалась от вас, как женщина
с нечистою совестью, нет, видит Бог, что как двадцать лет тому назад, когда мы приехали в
этот день из церкви мужем и женой, так и теперь, я могу прямо смотреть вам в глаза — на совести и на репутации графини Аракчеевой не лежит ни одной темной полоски…