Неточные совпадения
Окончив чтение этого письма, Павел Кириллович обыкновенно
с торжествующим видом взглядывал
на своего собеседника, вставал со своего вольтеровского кресла и, бережно уложив в шифоньерку бумаги, возвращался
на место и некоторое время молчал, выжидая вопроса.
В коляске
на заднем
месте помещался скучный, неуклюжий генерал, в высокой шляпе по форме
с черным султанчиком, а
на передке перед ним молодой сухопарый офицер в шляпе также
с черным султанчиком, что означало пехотинца.
— Вот, передайте своей барыне и скажите, чтобы она
на ночь кисточкой осторожно смазала то
место, где мозоль…
С третьего, четвертого раза он размякнет и вывалится…
Когда все заняли свои
места, великий магистр велел подвести Зарудина к своему престолу. Посреди зала лежало изображение храма Соломонова, через которое Николай Павлович проходил
с завязанными глазами. Теперь он мог видеть, что ноги его переставляли для того, чтобы ступать
на изображения, последовательно
на те
места, которые ведут постепенно к святилищу.
Фон Зееман начал свой рассказ. Он передал свое дежурство почти целый день в приемной графа, свою беседу
с ним, ответ его, справки, наведенные
на месте, и, наконец, свой доклад графине Аракчеевой. Он повторил сказанные ею слова: «Да будет Его святая воля!»
Похороны совершились
с необычайною помпою. Для гроба
с бренными останками властной экономки было приготовлено
место в одном из приделов грузинской церкви, плита
с трогательною надписью, выражавшею нежность чувств всесильного графа и его безысходное горе о невозвратимой утрате, должна была
на вечные времена обессмертить память покойной.
— Старики бают, в старину водились крупнющие, а теперь уже давненько улова
на них в этих
местах нет… В море, бают, ушли, — степенно отвечал Кузьма, напрягая вместе
с товарищами все силы подвести невод к самому берегу.
На береговой отмели стало тащить еще тяжелее. Рыбаки слезли
с лодок и направились к берегу по колено в воде.
С раннею утреннею зарею он уже был
на работах и
с вечернею возвращался в свой сарай
на ночлег, а граф неустанно посещал и посещал его, но всегда заставал строителя
на месте работ.
Мальчик знал даже, где в Париже можно провести весело время, но вовсе не знал России и
с Петербургом знаком был мало. Его познания о России ограничивались начальными уроками географии и грузинской усадьбой, куда он летом ездил
на праздники, да и там он более занимался изучением лошадей, собак и
мест, удобных для охоты. Гувернер-француз был страстный охотник, во время прогулок он обращал внимание своего воспитанника лишь
на места, удобные для охоты, и
на разные породы догов.
— Вот тебе свидетель Бог! — указала она рукой
на образ. — Пусть я умру
на этом
месте в мучительных страданиях, если это неправда! —
с отчаянием в голосе произнесла она.
На первом плане представлялся огромный каменный трехэтажный дом, назначенный для кадетского корпуса; за ним высился большой, окруженный колоннами, купол собора и золотой шпиль колокольни, а там в разных
местах выглядывали зеленые и красные кровли зданий, за которыми бесконечный сад сливался
с горизонтом.
Новость и неизвестность его положения, огромный храм
с иконостасом, украшенный щедро золотом и драгоценными каменьями,
на которых играл свет восковых свечей и лампад, поражающее пение, стройный ряд монахов в черной одежде, торжественное спокойствие,
с каким они молились Богу — словом, вся святость
места ясно говорила за себя и невольно заставляла пасть во прах и молиться усердно. Несмотря
на то, что вечерня продолжалась часа три, Михаил Андреевич не почувствовал ни утомления, ни усталости.
Недели через две Василий Васильевич уехал к
месту своего нового служения
на берегу Невы. Служебные обязанности свели Хрущева
с полковником Антоном Антоновичем фон Зееманом, о котором, надеюсь, не позабыл дорогой читатель.
— Революция теперь всюду господствует в Европе; она точно также есть и в России, хотя и скрывается здесь лучше, чем в других
местах; поэтому мы должны удвоить бдительность и рвение
с помощью Божественного провидения. Мы, государи, отвечаем перед Богом за нерадение управления народом. Тебе, брат, предстоит окончить великую обязанность, которую я принял
на себя, основав Священный Союз Государей под покровительством Святого Духа.
Местом нового сборища заговорщиков — они могли именоваться теперь по справедливости этим позорным именем — был одноэтажный дом
с красной черепичной кровлею, стоявший в глубине уютного садика, выходившего решеткою
на угол набережной реки Мойки и Демидова переулка. Над крыльцом этого дома красовалась вывеска: «Магазин мод мадам Полин».
Призвав Бога в помощь, размыслив зрело о предмете, столь близком к нашему сердцу и столь важном для государства, и находя, что существующие постановления о порядке наследования престола, у имеющих
на него право, не отъемлют свободы отрешить от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании престола, —
с согласия августейшей родительницы нашей, по дошедшему до нас наследственно верховному праву главы императорской фамилии, и по врученной нам от Бога самодержавной власти, мы определили: во-первых — свободному отречению первого брата нашего, цесаревича и великого князя Константина Павловича от права
на всероссийский престол быть твердым и неизменным; акт же сего отречения, ради достоверной известности, хранить в московском Большой Успенском соборе и в трех высших правительственных
местах Империи нашей: в святейшем синоде, государственном совете и правительствующем сенате; во-вторых — вследствие того,
на точном основании акта о наследовании Престола, наследником нашим быть второму брату нашему, великому князю Николаю Павловичу.
По подписании манифеста и положении подлинника в Успенском соборе, списки,
с него написанные, как и подлинник рукою князя А. Н. Голицына, были посланы и оставлены в означенные в нем
места,
с собственноручными надписями государя, подобными той, которая была
на конверте
с подлинником.
— А ты
с ними не шути и при первом ослушании выведи и тут же расстреляй
на месте! — громко обратился государь к Панаеву.
Неточные совпадения
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене
мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля
на бал.
В возок боярский их впрягают, // Готовят завтрак повара, // Горой кибитки нагружают, // Бранятся бабы, кучера. //
На кляче тощей и косматой // Сидит форейтор бородатый, // Сбежалась челядь у ворот // Прощаться
с барами. И вот // Уселись, и возок почтенный, // Скользя, ползет за ворота. // «Простите, мирные
места! // Прости, приют уединенный! // Увижу ль вас?..» И слез ручей // У Тани льется из очей.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший
с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули
на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида
с указами Петра I, стоявшая
на столе во всех присутственных
местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился
на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие
места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый,
с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться
на гулянье
с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку
с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда
на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных
местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда
на вопрос: «Чьи луга и поемные
места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога
на гору и пошла по ровной возвышенности
с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя,
с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им
мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?