Неточные совпадения
С неутомимою деятельностью следила она за всеми отраслями сельского хозяйства, и когда в день Андрея съезжались соседи, то у Андрея Андреевича пир и угощение были как у помещика, который имел за полсотню
душ крестьян, и в доме все было прилично — слово, любимое Елизаветою Андреевною, которое перешло и к ее сыну.
В соседстве
с Аракчеевым жил помещик 30-ти
душ, отставной прапорщик Гаврило Иванович Корсаков, к которому, около 1780 года, приехали два его сына: Никифор и Андрей, бывшие кадетами в артиллерийском и инженерном шляхетском корпусе. Андрей Андреевич поехал к ним в гости и взял сына
с собою.
— Отдай меня в кадеты, или я умру
с горя, — заговорил он, между тем как рыдания
душили его.
Впрочем, граф и на самом деле бывал в своем доме лишь наездом, живя за последнее время постоянно в Грузине, имении, лежавшем на берегу Волхова, в Новгородской губернии, подаренном ему вместе
с 2500
душ крестьян императором Павлом и принадлежавшем прежде князю Меньшикову. Даже в свои приезды в Петербург он иногда останавливался не в своем доме, а в Зимнем дворце, где ему было всегда готово помещение.
В доме царило относительное довольство. Федор Николаевич, кроме довольно значительного для того времени пенсиона и скопленного во время долговременного командования полком изрядного капитальца, владел еще небольшим именьицем,
с пятьюдесятью
душами крестьян, в средней полосе России, полученным им в приданое за женой.
Смерть Леонтины Робертовны была первым жизненным горем Талечки, она любила ее почти наравне
с родною матерью, и эта утрата горьким диссонансом отозвалась в ее доселе безмятежной
душе.
Сначала дичившаяся его, Талечка
с течением времени привыкла к нему, стала разговорчивее и откровеннее, но в ее детских глазках он никогда не мог прочесть ни малейшего смущения даже в ответ на бросаемые им порой страстные, красноречивые взгляды — ясно было, что ему ни на мгновение не удалось нарушить сердечный покой молодой девушки, не удалось произвести ни малейшей зыби на зеркальной поверхности ее
души.
Это спокойствие сообщилось коленопреклоненной Талечке, и она, после короткой, но искренней молитвы, хотя и со слезами на глазах, но
с каким-то миром в
душе вернулась на свою кровать.
Это был высокий, худощавый старик,
с гладко выбритым выразительным лицом и начесанными на виски редкими седыми волосами. Только взгляд его узко разрезанных глаз производил неприятное впечатление своею тусклостью и неопределенностью выражения. Если справедливо, что глаза есть зеркало
души, то в глазах Павла Кирилловича ее не было видно. Вообще это был человек, который даже для близких к нему людей, не исключая и его единственного сына, всегда оставался загадкой.
Павел Кириллович сперва за это на него очень сердился, а затем махнул рукою и отводил
душу, беседуя об Аракчееве
с другими и то не в присутствии сына.
Николай Павлович побледнел: назначенное через два часа свидание, в связи
с приездом отца Натальи Федоровны и его сватовством, хотя и стороной, снова подняло в
душе идеалиста Зарудина целую бурю вчерашних сомнений. Как человек крайностей, он не сомневался долее, что отец и дочь, быть может, по предварительному уговору — и непременно так, старался уверить он сам себя — решились расставить ему ловушку, гнусную ловушку, — пронеслось в его голове.
Когда в следующем 1796 году великий князь Павел Петрович, сделавшись уже императором, подарил возведенному им в баронское, а затем графское достоинство и осыпанному другими милостями Аракчееву село Грузино
с 2500
душами крестьян, Алексей Андреевич переехал туда на жительство вместе
с Настасьей Федоровной и последняя сделалась в нем полновластной хозяйкой, пользуясь неограниченным доверием имевшего мало свободного времени, вследствие порученных ему государственных дел, всесильного графа, правой руки молодого государя, занятого в то время коренными и быстрыми преобразованиями в русской армии.
На портрете была изображена красивая полная шатенка,
с необычайно добрым выражением карих глаз, и
с чуть заметными складочками у красивых губ, указывающих на сильную волю — это была покойная мать Николая Павловича Зарудина, умершая, когда он еще был в корпусе, но память о которой была жива в его
душе, и он
с особою ясностью именно теперь припомнил ее мягкий грудной голос, похожий на голос Талечки, и ее нежную, теплую, ласкающую руку.
— Но прежде мне хотелось бы, чтобы ты сделался моим духовным братом… это вдохнет в тебя силу, внесет в твою растерзанную
душу примирение
с людьми и
с самим собою…
Егор Егорович положительно упал
с неба на землю, и, странное дело, несмотря на то, что он только что пришел к решению всеми силами и средствами избегать этой обольстительно красивой, но могущей погубить его женщины, наступившее так быстро разочарование в его сладких, хотя и опасных мечтах, как-то особенно неожиданно тяжело отозвалось в его
душе.
— Не захвали, отец родной, вначале они все золото, ишь что вздумал, меня сравнить
с ним, я, холопка, тебе
душой и телом предана сколько годов, а этот и служит-то без году неделя… да и, слышала я, из кутейников, не люблю я их породу-то.
— Красивый… нашел красоту… Да нешто мне, обласканной твоею графскою милостью, нужен кто? Нешто я гляжу на кого… Ведь скажет, право, такую околесину… — припав головой к груди сидевшего рядом
с ней на диване Аракчеева, в
душу проникающим голосом заговорила она.
Не раздирающих
душу сцен и горьких упреков боялся он, он знал, что Настасья не решится на них, хорошо памятуя то расстояние, которое существует между ними, не боялся и предстоящего объяснения
с нею, так как никаких объяснений он ей не был намерен давать, ей, холопке, взысканной его, графским, милостивым капризом.
Причудливо распланированный сад
с его роскошною растительностью, вековыми деревьями, переплетенные ветви которых в этом таинственном полусвете принимали фантастические формы, лежал перед ней, возбуждая в ее экзальтированной
душе чувство какого-то боязливого благоговения.
Вся дворня и все село находились в тревожном ожидании этого торжества; одна молодая графиня безучастно переживала день за днем
с удручающим
душу однообразием, даже приезжавшие на поклон к всевластному графу петербургские гости не вносили оживления в жизнь молодой женщины, все еще находившейся под мучительным кошмаром несбывшихся грез и мечтаний, — кошмаром, который, казалось, продолжится бесконечно.
Дарья Алексеевна и Наталья Федоровна
с раздирающими
душу рыданиями упали на труп дорогого им человека. Испуганная Лидочка
с криком, обливаясь слезами, бросилась вон из комнаты.
Она медленно начала свой рассказ. Подробно останавливалась она на своих мечтах, разбившихся мечтах… воспроизвела свое свидание
с Минкиной, вероломство Бахметьевой и письмо Настасьи, полученное ею вчера… Она ни одним словом, ни намеком не дала понять ему о своей прошлой, не только настоящей любви к нему, но он понял это
душою в тоне ее исповеди и какое-то почти светлое, радостное чувство охватило все его существо.
— Мне теперь легко, я высказалась, я облегчила свою наболевшую
душу, поклянитесь же мне, что ни одна живая
душа не узнает врученной вам мною тайны… — заключила она и
с мольбой посмотрела на него.
Сделано было два рекрутских набора: один по четыре, другой по одной человеку
с пятисот
душ, и оба
с уменьшенной мерой роста рекрут; сформировано 29 полков; артиллерия пополнена и преобразована — это было дело уже исключительно графа Аракчеева; усилена выделка оружия, заведены магазины, собраны фуры, возы и прочее.
— Точно она
душу разглядывает! — ворчал он про себя, после беседы
с женою.
Точно тяжелое бремя свалилось
с его
души, когда он узнал от Бахметьевой о романе Натальи Федоровны перед замужеством. Подруга не поскупилась на краски, а Алексей Андреевич наложил еще более теней.
В ее
душе шевельнулось нечто вроде угрызения совести. Жалость к матери, всю жизнь боготворившей ее, здоровье и самую жизнь которой она принесла в жертву греховной любви к сидевшему против нее человеку, приковавшему ее теперь к себе неразрывными цепями общего преступления — на мгновение поднялась в ее зачерствевшем для родственной любви сердце, и она почти враждебно,
с нескрываемой ненавистью посмотрела на Талицкого.
— Ты о грехе не толкуй, старая, —
с усмешкой заметила она, — не первый он, чай, на твоей
душе и не последний, так один не в счет… У тебя снадобье-то есть?
— Погоди же ты, подлая убийца, отомщу я тебе за мою голубку неповинную, отольются тебе ее слезы и кровь сторицею. По твоей же науке все сделаю, подольщусь к тебе, притворюсь ласковым да любящим и
задушу тебя, чародейку подлую,
задушу в грехе, не дам и покаяться… —
с угрожающим жестом проговорил он вслух.
— Но будучи часть предвечной
души мира сего, каким образом
душа человеческая, оскверненная пороками, соединится
с чистейшим источником своим? — спросил Зарудин.
Все, что вы ощутили и видели есть иероглифы таинственной существенности: повязка на очах, темная храмина, умственные углубления, ударение кольцом, пути
с востока на запад, шествие по изображению храма Соломонова — все это есть не что иное, как разительные черты того, что может возбудить в
душе вашей мысли о ничтожности мира, возбудить желание к отысканию истины: ищите и обрящете; толкните и отверзится.
— Другого!.. —
с иронией вставил Алексей Андреевич, в
душе которого поднялась целая буря.
Остальные действующие лица нашего рассказа, принимавшие активное участие в войне — Николай Павлович Зарудин, Андрей Павлович Кудрин и Антон Антонович фон Зееман также благополучно окончили кампанию и, побывав в Париже, вернулись в Петербург
с теми же чувствами,
с теми же идеями и
с теми же идеалами в
душе.
— Я только нечисть-то эту снять
с нее хотел, потому все же христианская
душа… — ответил Василий, быстро отдернув руку и отирая ее об рубаху.
Как бы тяжелое бремя скатилось
с его плеч, хотя угрызения совести за последнее исполненное им поручение грузинской домоправительницы не уменьшились в его
душе.
— Вот что, — начал он снова слабым голосом, — я чувствую, что не только мои дни, но и часы уже сочтены, — здесь больной снял
с шеи зашитый холщевый мешочек на шнурке, — восемьсот рублев, скопленных во всю мою жизнь, пятьсот возьми себе на разживу, на пятьдесят рублев похоронишь и крест поставишь, другие пятьдесят раздашь нищим, а двести рублев внесешь в Невскую лавру — сто отдашь на поминовение о здравии рабы Божией Натальи, а сто на вечное поминовение за упокой
души рабы Божией Настасьи… Не забудешь?
— Тяжело, брат, сойдешься
с кем по
душе, а потом и видишь, что она норовит тебе гадость сделать, а смерть не берет, одно остается — самому пойти за ней! — заключал он, по обыкновению, свои угрюмые монологи.
«А если рассказать ему все по
душе, — продолжал размышлять Талицкий, глядя на спящего Евгения Николаевича, — попросить по-дружески помощи, поддержки… Он добрый малый, не откажет, даст денег расплатиться
с петербургскими долгами, и тогда можно зажить новою жизнью; служить, выслужиться… не прибегая к преступлению, не проливая крови».
Он желал всеми силами
души и вместе сам же избегал откровенной беседы
с графом Алексеем Андреевичем — ему страшно было узнать истину.
— Благодарю тебя, — сказал он,
с жаром пожав руку Петра Дмитриевича, — я вижу, что ты искренне желаешь мне добра, я знаю, что твои слова не пустые фразы. От всей
души верю в их правду и искренность, но не могу следовать твоим советам.
Шумский пришел в церковь. Служба только что началась. Его поразил необыкновенный напев иноков Юрьева монастыря — они пели тихо, плавно,
с особенными модуляциями. Торжественно и плавно неслись звуки по храму и медленно замирали под высокими его сводами. Это был не гром, не вой бури, а какой-то могущественный священный голос, вещающий слово Божие. До глубины
души проникал этот голос и потрясал все нервы.
Разумеется, такое положение заставило его обратить внимание на самого себя, заглянуть, так сказать, к себе в
душу. Давно не делал он этого,
с тех пор, как слово «batard», «подкидыш», заставило его обратить на себя внимание.
Обе они поняли ту беззаветную, горячую любовь, которую питал бедный юноша к своей бежавшей
с другим кузине, и сила этой любви усугублялась в их глазах силой непроницаемой тайны, в которую облек свое чувство юноша не только для окружающих, но и для самого предмета этой безграничной, почти неземной привязанности, той высшей любви, из-за которой
душу свою полагают за друга.
Василий Васильевич Хрущев, отдавшись
душой и телом кружку свободомыслящих, собиравшихся у фон Зеемана,
с пылкой чуткостью, так свойственной молодости, прислушивался к этим толкам и делаемым из них выводам, сделался более рьяным поборником проводившихся в кружке идей, чем фон Зееман, Зарудин и Кудрин, около которых группировался кружок.
Глубокое впечатление этого собрания сохранится в моей
душе и всегда будет соединено
с желанием доказать вам, как искренна моя любовь к вам и насколько ваше поведение будет иметь влияние на вашу будущность!
Державная чета отошла к покою, и сон ее был безмятежен:
с чистою перед Богом совестью она предала себя от глубины
души Его неисповедимому промыслу.
В его
душе проснулся тогда русский человек, понявший всю пропасть своего падения. Первою мыслью его было броситься к ногам этого монарха-отца и молить, подобно блудному сыну, о прощении, но его грех показался ему настолько великим, неискупимым, что тяжесть его парализовала все его чувства, и он дал себя увлечь стоявшему рядом
с ним Якубовичу.
Больной всеми силами своей
души привязался к своей спасительнице и
с каким-то восторженно-молитвенным выражением глядел на ее все еще прекрасное, хотя уже сильно поблекшее лицо, сохранившее выражение почти девической непорочности и дышавшее неизмеримой добротой и тою высшей любовью к людям, которая озаряет лица каким-то почти неземным светом. Взгляд ее «святых» глаз проникал в его
душу.
Свою
душу открывала она одной Погореловой и раза два в неделю непременно «фриштыкала» у соседки и часа два проводила
с ней в интимной беседе
с глазу на глаз.
Что говорили они в это время — было тайною, но Ольга Николаевна выходила из дома Ираиды Степановны, как и другие, искавшие там утешения,
с легким сердцем и спокойствием на
душе.