Неточные совпадения
Она начинала припоминать во всех мельчайших подробностях его
слова, его взгляды, и все, что до сих пор оставалось ею незамеченным, непонятным, становилось для нее совершенно ясным, било в глаза
своею рельефностью.
Далее из рассказа старика Зарудина оказывалось, что в районе той губернии, где он начальствовал за последнее время, находилось имение графа Аракчеева. Земская полиция приходила часто в столкновение с сельскими властями, поставленными самим графом и отличавшимися, по
словам Павла Кирилловича, необычайным своеволием, так как при заступничестве
своего сильного барина они рассчитывали на полную безнаказанность. Некоторые из столкновений дошли до сведения графа и последний написал к Зарудину письмо.
С этими
словами Павел Кириллович обыкновенно отправлялся в
свою шифоньерку красного дерева, стоявшую в углу его кабинета, и доставал из нее прошнурованную и за печатью тетрадь, заключающую в себе письма к нему графа Аракчеева и копии с ответов последнему. На обложке тетради крупным старческим почерком было написано: «Правда о моей отставке».
— Э, батюшка, и на престоле цари — те же люди, от сетей дьявола и они подчас ограждены не бывают, а этот Аракчей-то… одно
слово «бес, лести преданный», — желчно выражал
свое мнение Зарудин.
Теперь ей тяжелее, невыносимо тяжелее: она любима, она знает это, любима человеком, которого она любит сама, а между нею и этим человеком стоит непреодолимая преграда, стоит другая, нелюбимая им девушка, но ее друг, которой она дала
слово, страшное
слово не быть ее соперницей, эта девушка — Катя, которая так доверчиво и искренно дарит ее теперь
своим поцелуем.
—
Свое мнение; грех тебе, Катя, большой грех, — прерывая
слова рыданиями, заговорила она. — Хорошего же ты мнения о
своем друге.
— Нечего благодарить заранее, как еще невеста согласится, мало ли что смутилась она, когда ты ей прямо брякнул о
своей любви, может, просто стыдно ей стало от
слов твоих.
Николай Павлович прямо из кабинета отца поехал к
своему другу Андрею Павловичу и только его мощное
слово утешения заставило его несколько приободриться и терпеливо ждать решения
своей участи, хотя в сердце нет-нет, да и подымались тяжелые предчувствия.
От всеведущей Настасьи Федоровны не укрылось происшедшее в кабинете графа. Из
слов прибежавшего к ней Миши она быстро смекнула в чем дело и приготовилась к встрече
своего разгневанного повелителя.
Из брошенных вскользь графом
слов хитрая Настасья Федоровна проникла и в эти затаенные его мысли и стала готовиться к борьбе с новым врагом
своим, который явится в лице законной жены ее многолетнего сожителя.
Дарья Алексеевна горячо подтвердила
слова своего мужа. Оба они поняли, что это было почти предложение.
— Какое же
слово я дал, ваше превосходительство, я
свою дочь в выборе принуждать не буду, а она о Николае Павловиче и думать забыла, с большим вниманием и интересом к графу относится.
Но не одно отсутствие графа давало возможность развернуться грузинской дворне во всю ширь
своей русской натуры, пригубить запретную в Грузине влагу, именуемую «сивухой», встретить праздник по-праздничному в полном для простолюдинов значении этого
слова.
Во второй или третий приезд графа в его вотчину, позднею ночью Воскресенский был разбужен пришедшей в аптеку грузинской крестьянкой, просившей лекарства для
своего внезапно заболевшего мужа, у которого, по ее
словам, «подвело животики». Егор Егорович, внимательно расспросив бабу о симптомах болезни, стал приготовлять лекарство, когда дверь аптеки снова отворилась и в нее вошел какой-то, по-видимому, прохожий, в длинном тулупе, в глубоко надвинутой на голове шапке и темно-синих очках, скрывавших глаза.
Не подозревая о существовании людского двуличия, наивная Талечка доверяла
своей подруге все ее волновавшие чувства, призналась, так как Катя Бахметьева объявила ей, что совершенно равнодушна к Николаю Павловичу, в том, что любила и любит Зарудина и что теперь выходит замуж за графа Аракчеева лишь для того, чтобы сжечь
свои корабли и свято выполнить
слово, данное ей Кате, не становиться на ее дороге.
— Ну да, Настасью Федоровну, если ее так зовут по-батюшке… одним
словом, ключницу… — резко заметила графиня и бросила на
свою служанку непривычный строгий взгляд, заставивший последнюю проглотить фразу, видимо, бывшую на ее языке и ограничиться стереотипным.
Она почувствовала всем
своим существом, что не только под землей лежит его бездыханное тело, но что и душа его здесь близко около нее, что эта близкая ее, родная душа понимает, зачем она пришла сюда, слышит ее страдания, не требуя
слов, да она, быть может, и не нашла бы этих
слов.
Она медленно начала
свой рассказ. Подробно останавливалась она на
своих мечтах, разбившихся мечтах… воспроизвела
свое свидание с Минкиной, вероломство Бахметьевой и письмо Настасьи, полученное ею вчера… Она ни одним
словом, ни намеком не дала понять ему о
своей прошлой, не только настоящей любви к нему, но он понял это душою в тоне ее исповеди и какое-то почти светлое, радостное чувство охватило все его существо.
Оправдалась она и в данном случае: болезнь Николая Павловича оказалась очень кстати, она помогла скрыть его покушение на
свою жизнь от начальства, так как за время ее от незначительного поранения виска не осталось и следа, хотя, как мы знаем из
слов Бахметьевой, это не совсем осталось тайной для петербургского общества, и рассказ об этом с разными прикрасами довольно долго циркулировал в гвардейских полках и в великосветских гостиных, но затем о нем забыли, на сцену выступили другие злобы дня, главная из которых была предстоящая вновь война с Наполеоном, как бы предугаданная русским обществом и войском ранее, нежели она стала известна правительственным сферам.
Молодая девушка расслышала только последние
слова своего страшного руководителя.
Все эти
слова и иероглифы имеют
свое значение, но не открываются первой степени.
Антон Антонович глубоко ценил это и еще глубже, еще горячее привязался к
своему другу, Наталью же Федоровну стал положительно боготворить. Он готов был для нее идти в огонь и в воду, не на
словах, а на деле.
Бахметьева остановилась и указала глазами на
свою фигуру, на самом деле красноречиво доказывавшую справедливость ее
слов.
— Я не крут, ваше величество, а требую службы государю и отечеству по
своей мерке, служи, как я служил, меня отличили, из ничтожества вызвали, значит, я служил неплохо, пусть служат так и другие, делом, а не
словами и… интригами…
Фон Зееман начал
свой рассказ. Он передал
свое дежурство почти целый день в приемной графа,
свою беседу с ним, ответ его, справки, наведенные на месте, и, наконец,
свой доклад графине Аракчеевой. Он повторил сказанные ею
слова: «Да будет Его святая воля!»
Алексей Андреевич при первых
словах своего крестника вскочил и пошатнулся.
Когда последний сообщил больному полученное из Грузина известие со всеми подробностями и заключил
свое сообщение
словами: «собаке — собачья и смерть», то Степан Васильев укоризненно посмотрел на него.
Смерть мужа не поразила Ольгу Николаевну
своею неожиданностью — он уже с год, как был прикован к постели, и месяца три его смерти ожидали со дня на день — и не внесла какое-либо изменение в домашний режим, так как не только во время тяжкой болезни Валериана Павловича, но и ранее, с первого дня их брака, Ольга Николаевна была в доме единственной полновластной хозяйкой,
слову которой безусловно повиновались все домашние, начиная с самого хозяина дома и кончая последним «казачком» их многочисленной дворни.
Приказ этот поразил, как громом, Петра Валериановича, которому мать, готовя сюрприз, ни
слова не сказала о
своем ходатайстве.
— Не служба, а жизнь. Кто не знает графа, этого жестокого и жесткого человека, у которого нет сердца, который не оценивает трудов
своих подчиненных, не уважает даже человеческих их прав, — с горячностью произнес Петр Валерианович, почти до
слова повторяя все то, что он несколько дней тому назад говорил
своей матери.
Петр Валерианович уже не раз после этого слышал от графа Аракчеева
слова одобрения: «Хорошо, молодец», — и было за что. Работа под наблюдением Хвостова, действительно, кипела, и он далеко опередил
своих товарищей по той же профессии.
Сергей Дмитриевич старался не проронить ни
слова из рассказа
своего друга и товарища.
Сказанные
слова имели смысл приказания отправиться немедленно в Петербург. Михаилу Андреевичу не хотелось уехать, не узнав тайны
своего рождения. Оставался один человек, могущий открыть ему эту тайну, но он мало верил в чистосердечие
своей матери. Несмотря на это, как утопающий, хватающийся за соломинку, — он пошел к Настасье Федоровне.
Сколько было в его
словах правды, искренности, неподдельного чувства. Он победил Шумского
своим великодушием. Михаилу Андреевичу стало стыдно, что он оскорблял человека, который искренне желал ему добра, несмотря на его неблагодарность.
«Быть может, он и не виноват во многом, имея таких слепых исполнителей каждого брошенного им
слова, — мелькнуло в голове Михаила Андреевича. — Но передо мной он виноват всецело!» — докончил он
свою мысль.
Эти таинственные
слова тронули и смутили великого князя. Он запечатлел их в
своей памяти и всегда считал последним советом, который дан был ему Александром I, стоявшим уже на краю могилы.
Великий князь Николай Павлович при роковых обстоятельствах понял совершенно последние таинственные
слова своего в Бозе почившего государя и брата. Искусно скрытое революционное движение в России выпустило
свои когти.
Императрица-мать поняла все несчастье; она не находила ни
слов, ни слез, чтобы выразить все, ею испытываемое: она оставалась неподвижною. Великий князь встал, вошел в алтарь и переговорил потихоньку с духовником императрицы-матери, отцом Криницким, который тотчас же направился медленными шагами к
своей августейшей духовной дочери и сказал, подавая ей крест...
Взволнованный этими
словами, Ростовцев хотел упасть к его ногам, но великий князь протянул
свои руки к нему и удержал его. Царь и подданный плакали.
Только несколько человек вожаков действовали сознательно, если это
слово применимо к «делу безумия», остальная же военная и народная толпа была вовлечена в активную роль путем грубого обмана, благодаря
своему легковерию.
Хрущев вскоре достиг
своего убежища — барки, вошел в каюту. Лунный свет слабо проникал в замерзшее маленькое окошко и освещал убогое помещение. Соломы в углу, служившей постелью, было довольно много — Василий Васильевич собрал ее в других частях барки, было даже несколько незатейливой глиняной посуды, кружка, горшки,
словом, каюта, за эти проведенные в ней несчастным молодым человеком дни, приобрела некоторый вид домовитости.
«Восемнадцать лет — это целая жизнь! — проносилось в ее уме. — Да, несомненно, для нее это более, чем жизнь, это медленная смерть… Ее жизнь…» — Наталья Федоровна горько улыбнулась. Эта жизнь окончилась в тот день, когда она в кабинете
своего покойного отца дала
слово графу Алексею Андреевичу Аракчееву быть его женой, момент, который ей пришел на память, когда она поняла внутренний смысл бессвязного бреда больного Хрущева.
Он давил ее, парализовал ее волю и за минуту твердая в
своей решимости говорить с графом Алексеем Андреевичем и добиться от него исполнения ее желания, добиться в первый раз в жизни, она, оставшись одна в полутемной от пасмурного раннего петербургского утра, огромной приемной, вдруг струсила и даже была недалека от позорного бегства, и лишь силою, казалось ей, исполнения христианского долга, слабая, трепещущая осталась и как-то не сразу поняла
слова возвратившегося в приемную после доклада Семидалова, лаконично сказавшего ей...
Граф сухо простился со
своим бывшим любимцем, но не сказал ему ни
слова.
Екатерина Петровна, со
своей стороны, напрягала все
свои усилия, чтобы побороть охватившее ее внутреннее волнение при встрече со
своей бывшей подругой, и при этих
словах Натальи Федоровны, видимо, забывшей все зло, сделанное ей Бахметьевой и сохранившей в
своей памяти лишь светлые черты их отношений в те прошлые далекие годы.
При свидании перед
своим отъездом в первопрестольную столицу, она угадала сердцем, что Хрущев желал бы получить сведения о том, что делается у Хвостовых, куда, по его
словам, ему самому тяжело было ехать, а потому она не решилась при вторичном его к ней визите скрыть от него известные ей роковые новости.
Екатерина Петровна вздрогнула, как-то гадливо отодвинулась от
своего непрошенного соседа, но не проронила ни
слова и не подняла головы.