Неточные совпадения
Весьма понятно, что
последний, воспитанный в детстве в сравнительной холе и от
того более чуткий к несправедливостям и побоям, считал себя обиженным и платил враждебно относившемуся к нему барину
тою же монетою.
Девять лет прожила старушка в семье Хомутовых и умерла, когда ее воспитаннице минуло семнадцать лет, подарив ей перед смертью свою библиотеку, кольцо из волос Шарлотты Корде, присланное покойной из Парижа ее двоюродным внуком, также погибшим или пропавшим без вести во время первой революции, что служило неистощимою
темой для разговоров между ученицей и воспитательницей, причем
последняя описывала своего «brave petit fils» яркими красками безграничной любви.
Вошедший казачок доложил, что прислали за барышней Екатериной Петровной, и
та, бросив
последний умоляющий взгляд на Наталью Федоровну, стала прощаться.
Ей было больно, невыносимо больно от этой уверенности, но вместе с
тем эту боль она не променяла бы на исцеление, если бы
последним было ясное доказательство равнодушия к ней Зарудина.
Наталья Федоровна вспомнила
тот недоверчивый, подозрительный взгляд, который бросила на нее
последняя при прощании.
Далее из рассказа старика Зарудина оказывалось, что в районе
той губернии, где он начальствовал за
последнее время, находилось имение графа Аракчеева. Земская полиция приходила часто в столкновение с сельскими властями, поставленными самим графом и отличавшимися, по словам Павла Кирилловича, необычайным своеволием, так как при заступничестве своего сильного барина они рассчитывали на полную безнаказанность. Некоторые из столкновений дошли до сведения графа и
последний написал к Зарудину письмо.
Павел Кириллович начинал читать свой резкий ответ: «В губернии моей до 500 помещиков, и ежели я исполню желание вашего сиятельства и войду с вами в особую переписку по делам вашего имения,
то я не вправе буду отказать в оном
последнему из дворян и не буду иметь времени на управление губернией.
В
тот вечер, когда в кабинете старика Хомутова
последний беседовал со своею женою, а в спальне Талечки Катя Бахметьева с рыданиями открывала подруге свое наболевшее сердце, оба хозяина квартиры на Гагаринской набережной, отец и сын Зарудины, были дома.
Затем Аракчеев уехал, приказав на станции не говорить капитану, с кем он беседовал; с
последним же он простился по-приятельски, посоветовал, чтобы он, по приезде в Петербург, шел прямо к графу Аракчееву, которого уже он предупредит об этом через своего хорошего знакомого, графского камердинера, и постарается замолвить через
того же камердинера в пользу его перед графом словцо.
Сыну, не бывшему накануне дома, он сообщил случай с капитаном, но не рассказал высказанных
последнему своих соображений: он сына своего считал тоже аракчеевцем, так как
тот не раз выражал при нем мнения, что много на графа плетут и вздорного.
Это не укрылось от «предметов его восторженного поклонения» и
последние, увидав в нем доброго, отзывчивого на все хорошее юношу и, вместе с
тем, хорошего служаку, стали с ним в товарищеские отношения, вследствие чего Антон Антонович почувствовал себя на седьмом небе.
— Если бы она, эта особа, — прервал он ее, подчеркнув
последние слова, — решилась, как вы теперь, сказать мне это,
то один подобный шаг вынудил бы меня отказать ей в уважении, а следовательно, и во взаимности…
— Повторяю, напрасно. Если я заплакала,
то заплакала только о тебе. О себе мне плакать нечего, да и притворяться нечего,
последнего, впрочем, я слава Богу, и не умею. Я третьего дня еще сказала тебе, что не люблю его, и хотя раздумав после, убедилась, что сказала неправду, но и теперь даю тебе слово, мое честное слово, что не сделаюсь твоей соперницей и никогда не соглашусь выйти за него замуж, хотя не далее получаса
тому назад он действительно сказал мне, что он меня любит.
Наталья Федоровна тоже часто задумывалась о причинах совершенного непосещения их дома молодым Зарудиным, но вместе с
тем и была довольна этим обстоятельством: ей казалось, что время даст ей большую силу отказаться от любимого человека, когда он сделает ей предложение, в чем она не сомневалась и что подтверждалось в ее глазах сравнительно частыми посещениями старика Зарудина, их таинственными переговорами с отцом и матерью, и странными взглядами, бросаемыми на нее этими
последними.
По воскресеньям, против трактира гремели оркестры,
то военный,
то так называемый бальный, и под звуки
последнего, когда он играл, например, какой-нибудь любимый немецкий вальс на голос: «Ah, du mein lieber Augustin!», некоторые особенно ярые любители танцев пускались даже в самый отчаянный пляс на эспланаде, усыпанной довольно крупноватым песком.
Когда в следующем 1796 году великий князь Павел Петрович, сделавшись уже императором, подарил возведенному им в баронское, а затем графское достоинство и осыпанному другими милостями Аракчееву село Грузино с 2500 душами крестьян, Алексей Андреевич переехал туда на жительство вместе с Настасьей Федоровной и
последняя сделалась в нем полновластной хозяйкой, пользуясь неограниченным доверием имевшего мало свободного времени, вследствие порученных ему государственных дел, всесильного графа, правой руки молодого государя, занятого в
то время коренными и быстрыми преобразованиями в русской армии.
Другие ищут начало этого названия в более отдаленных преданиях; так, протоиерей Малиновский в своем «Историческом описании села Грузина», изданном в 1816 году, говорит: «Сие место, возникнувшее из-под праха и пепла, славится в древности посещением первого в России проповедника Евангелия, святого апостола Андрея Первозванного», и объясняет, что название Грузино есть измененное Друзино, а
последнее произошло от
того, что на этом месте святого апостол Андрей Первозванный водрузил свой жезл или посох.
Последний исполнял все ее капризы; так, в угоду ей, например, выстроил дорогой мост через овраг, разделяющий селения Старую и Новую Медведь, для нее же построил особый флигель, с наружною резьбою и зеркальными стеклами, своим изяществом невольно обращавший на себя внимание всякого зрителя,
тем более, что остальные постройки Грузинской мызы отличались самою простою архитектурою и даже были окрашены в желтый цвет.
Генерал этот, изумленный внезапною немилостью государя, обратился к графу Кутайсову, объяснив несправедливость и клевету Аракчеева. Кутайсов был в
то время в ссоре с
последним и потому поспешил открыть истину государю.
— Ничуть… Во-первых, положение твое, что все
то разумно, что существует, касается только существующего в природе, а не созданного людьми и их отношениями; в
последнем случае в большинстве только и существует неразумное, а во-вторых, в каких бы обстоятельствах человек ни очутился, он не имеет никакого права посягать на
то, что ему не принадлежит.
Он хотел было разразиться против Зарудина целой филиппикой на
тему о
том, что женщина не вещь, что она не может быть всецело собственностью мужчины, что слова «моя», «принадлежит» и «потеряна» недостойны развитого человека, что любовь чистая, братская, дружеская любовь может быть совершенно честно питаема и к замужней женщине, не оскорбляя ни ее, ни ее мужа, что отношения к женщинам не должны ограничиваться лишь узкою сферою плотского обладания, что, наконец, это
последнее должно играть наименьшую роль среди людей развитых, образованных.
Пронесся год, не принеся с собой никаких перемен в его жизни, разве усугубив тяжесть его положения; так как граф за
последнее время редко навещал Грузино, а полновластная Настасья на свободе предавалась бесшабашным кутежам, требуя, чтобы он разделял их с нею и отвечал на ее давно уже надоевшие ему да к
тому же еще пьяные ласки.
Степан же Васильев, с которым с одним среди графских слуг имела разговор молодая графиня, из уважения к
последней — он называл ее не иначе, как «небесным ангелом» не решался при ней произнести имя этой негодницы и, кроме
того, считал, что с женитьбою граф покончил с «цыганкой», чему старый слуга очень радовался.
Только четверо лиц светлыми точками блестели на темном горизонте ее прошлого: это был ее отец, мать, Зарудин и Кудрин, несмотря на
то, что
последнего она видела всего несколько раз.
Она с неподражаемым комизмом рассказала свое увлечение Николаем Павловичем Зарудиным, свою исповедь Наталье Федоровне, неудачное сватовство
последней и, наконец, неожиданное открытие, что подруга приносила для нее в жертву свое собственное увлечение
тем же Зарудиным.
По мере рассказа подруги, Наталья Федоровна постепенно приходила в себя. Это открытие, почти циничное глумление молодой девушки над
тем светлым прошлым, которое графиня оберегала от взгляда непосвященных посторонних людей, от прикосновения их грязных рук, как за
последнее время решила она, производило на нее ощущение удара кнутом, и от этой чисто физической боли притуплялась внутренняя нравственная боль, и она нашла в себе силы деланно-равнодушным тоном заметить, когда Бахметьева кончила свой рассказ.
— Тебя! — протянул он. — Вот как, а я, дурак, думал, что если ты моя,
то и твои деньги тоже мои. Впрочем, если так, я могу уйти, ты сообщи все своей дорогой мамаше, подложный вексель в ее руках, она может подать на меня в суд, если я до завтра останусь в живых. У меня есть верный друг, он сослужит мне
последнюю службу.
Отсутствие графа даже радовало ее, образовавшаяся между ними за
последнее время с
той роковой ночи, когда она выслушала исповедь Настасьи, по день похорон ее отца, когда она впервые после долгой разлуки увидала Николая Павловича Зарудина, пропасть делала постоянное общение с ним почти невыносимым.
Екатерина Петровна по целым дням сидела совершенно одна; злобная тоска грызла ее, она срывала свою злость на своих крепостных служанках и на возвращавшемся «кузене». От
последнего, впрочем, всегда получала энергичный отпор, и их ссоры оканчивались
тем, что молодая девушка чуть не на коленях вымаливала себе прощенья и ласку. По странному свойству ее чисто животной природы, грубость и даже побои Талицкого — случалось и это — все более и более укрепляли ее чисто собачью к нему привязанность.
Припомнил Воскресенский и
те злобные взгляды
последней, которые она бросала на покойную Глашу, взгляды, уже давно подмеченные им, по которым он еще тогда догадался, что от Минкиной не скрылись его отношения к покойной.
Да и, кроме
того, Наталья Федоровна за
последнее время как-то совершенно окаменела — для нее все казалось безразлично. С некоторой душевной тревогой следила она за известиями с театра военных действий, и эта тревога увеличилась, когда вскоре после битвы при Прейсиш-Эйлау получено было известие о выступлении гвардии, в рядах которой служил Зарудин, в Юрбург под начальством великого князя Константина Павловича, а затем и сам государь поехал в лагерь.
Им обоим следовало бы напомнить французскую пословицу: «Посмеется хорошо
тот, кто посмеется
последний».
Оба офицера с трубками в зубах полулежали в покойных креслах. Зарудин был в персидском архалуке, сюртук Кудрина был расстегнут.
Последний с жаром объяснял Николаю Павловичу сущность масонства. Кроме
того, что это было любимой
темой разговора, коньком Кудрина, он видел, что друг и брат по духу недостаточно тверд в вере, недостаточно предан великому учению, не всецело отдался этой высочайшей деятельности на земле, как называл Андрей Павлович деятельность масонских лож.
Он находил еще, что Зарудин, особенно за
последнее время, стал невнимателен к его поучениям, рассеян, занят какой-то, видимо, гнетущей его мыслью, хотя догадывался, что эта мысль витала на Васильевском острове, где в
то время жила в глубоком уединении покинувшая мужа «соломенная вдова» — графиня Аракчеева.
Ей стало в один час известно и понятно все, о чем она только догадывалась, кроме, конечно,
той житейской грязи, которой было забрызгано прошлое графини Аракчеевой, и воспроизводить которую в подробностях
последняя не стала бы не только перед восемнадцатилетней девушкой, но даже наедине сама с собою.
Одного несомненно достигла молодая женщина своим влиянием — сердце ее воспитанницы-друга, несмотря на
то, что
последней шел восемнадцатый год, билось ровно ко всем окружавшим ее и сталкивавшимся с ней молодым людям.
Последнее, не достигнув еще полудня, целым снопом блестящих лучей вырвалось в зеркальные окна Зимнего дворца и освещало ряд великолепных комнат, выходивших на площадь, среди которой не возвышалась еще, как ныне, грандиозная колонна, так как
тот, о которым напоминает она всем истинно русским людям, наполняя их сердца благоговением, был жив и царствовал на радость своим подданным и на удивление и поклонение освобожденной им Европы.
Это были два полученные им третьего дня полицейские уведомления: первое об отлучившейся из своего дома девице из дворян Екатерине Петровне Бахметьевой, оставившей записку о
том, чтобы никого не винить в ее смерти, и второе — о найденном около одной из прорубей реки Невы верхнем женском платье, признанном слугами Бахметьевой за принадлежащее этой
последней.
При жизни
последней избежать и
того, и другого было бы для него невозможно; государь и государыня были бы — он знал это — в этом деле далеко не на его стороне.
Эта отвратительная сцена, могущая найти себе оправдание лишь в
той мучительной сердечной боли, какую должен был испытать при обнаруженных изменах покойной, почти, за
последнее время, боготворимой им женщины, граф Алексей Андреевич, этот «жестокосердный идеалист», каким он остался до конца своей жизни, казалось, утешила эту боль, а его самого примирила с жизнью.
— Оказия, — разводил, между
тем, руками староста, разглядывая труп, — и ведь надо же было ей в невод попасть… Да и не впору, потому граф за
последние дни и так туча тучей ходит, а тут эдакая напасть, прости Господи, нанесла ее нелегкая… царство ей небесное, тоже могилку свою, чай, ищет, сердешная.
Когда
последний сообщил больному полученное из Грузина известие со всеми подробностями и заключил свое сообщение словами: «собаке — собачья и смерть»,
то Степан Васильев укоризненно посмотрел на него.
Для всякого непредубежденного исследователя это письмо ясно показывает, что лично император Николай Павлович хорошо понимал, что лишь благодаря железной руке графа Аракчеева, укрепившего дисциплину в войсках,
последние были спасены от общей деморализации, частью внесенной в них
теми отуманенными ложными французскими идеями головами, известными в истории под именем «декабристов».
Оба они в один год сошли в могилу, почти следом за своей монархиней, когда их единственной дочери шел двадцать шестой год, не оставив ей никакого состояния, кроме знатности и красоты.
Последняя в
тот романтический век была сама по себе хорошим капиталом, не в
том смысле, как понимается это выражение теперь, а действительным состоянием, обеспечивающим девушку на всю жизнь и делающим ее счастливой и довольной.
Дорога к Вильне от
той деревушки, в которой имели
последний привал наши путешественники, была почти сплошь густым лесом.
Возвратившись домой в замок Кейстута, государь немедленно послал за статс-секретарем Шишковым и приказал тотчас же написать приказ по войскам и рескрипт фельдмаршалу князю Салтыкову, требуя непременно, чтобы в
последнем были помещены слова о
том, что он не положит оружия до
тех пор, пока хотя один вооруженный француз останется на русской земле.
Здесь, в
том же замке Кейстута, состоялось
последнее свидание великого государя и знаменитого полководца.
Архимандрит Фотий подробным письмом сообщил
последнему о вторичном описанном нами буйстве Шуйского. Это письмо граф получил накануне
того дня, когда сетями грузинских рыболовов была вытащена так поразившая грузинского управляющего Семидалова и самого графа Алексея Андреевича утопленница.
— Она спешит… и это меня радует, а
то меня очень беспокоит ее грусть за
последнее время, и я не могу хорошенько объяснить ее себе… Я говорю это тебе, Вася, так как ты у нас свой… С величайшим удовольствием я пользуюсь сегодняшним праздником, чтобы рассеять Маню и дать ей возможность повеселиться… Для меня эти балы — одна усталость, но веселье Мани сторицею искупает ее…
Владимир Федорович Адлерберг сидел возле великого князя, а так как
последний не имел секретов от этого честного подданного друга,
то и давал волю своим мыслям, без порядка и последовательности пробегавшим в его уме.