Неточные совпадения
Прадед графа Аракчеева, Степан, умер капитаном, служа в армейских полках; дед, Андрей, был убит в турецком походе Миниха, армейским поручиком, а отец его, тоже Андрей, служил в гвардии, в Преображенском полку, и воспользовавшись милостивым манифестом 18 февраля 1762 года, по которому на волю дворян представлялось служить или
не служить, вышел в отставку в чине поручика и удалился в
свое небольшое поместье в 20 душ крестьян, которые при разделах пришлись в его долю из жалованного предку наследия, в тогдашнем Вышневолоцком уезде Тверской губернии.
Тот молчал, так как писал сам
не лучше
своего ученика.
В мальчике, впрочем, за это время
не изгладилось впечатление, произведенное на него Корсаковыми: он крепко стоял на
своем и все мечтал о кадетах.
Молчалив и задумчив был Андрей Андреевич во весь длинный путь, коротко, против обыкновения, отвечая на вопросы сына о проезжаемых зданиях. Было еще рано, довольно пусто на улицах, но город поразил Алексея
своим многолюдством — все его занимало, веселило, его детская голова
не понимала отцовских мыслей.
Горькие дни испытал Аракчеев при первых
своих столкновениях со служебным миром. Десять дней кряду ходил он с отцом в корпус, пока они добились, что 28 января просьба была принята, но до назначения нового начальника
не могла быть положена резолюция. Наконец, вышло это желаемое назначение, но оно
не много их подвинуло. Почти каждый день являлись они на лестнице Петра Ивановича Мелиссино, чтобы безмолвно ему поклониться и
не дать забыть о себе.
Через две недели Аракчеев был назначен генерал-квартирмейстером всей армии; но,
не увлекаясь
своим положением, он ни с кем
не сближался, пренебрегая связями среди двора и свиты императора, держал себя крайне самостоятельно.
Начиная же с 1815 года, то есть именно с того времени, которое мы избираем за исходный пункт нашего правдивого повествования, он стоял на высоте
своего могущества — быв правою рукою императора и рассматривал вместе с ним все важнейшие дела государственного управления,
не исключая и дел духовных.
Впрочем, граф и на самом деле бывал в
своем доме лишь наездом, живя за последнее время постоянно в Грузине, имении, лежавшем на берегу Волхова, в Новгородской губернии, подаренном ему вместе с 2500 душ крестьян императором Павлом и принадлежавшем прежде князю Меньшикову. Даже в
свои приезды в Петербург он иногда останавливался
не в
своем доме, а в Зимнем дворце, где ему было всегда готово помещение.
Граф
не любил
своего дома на Литейной, он навевал на него тяжелые воспоминания. В настоящий приезд его в Петербург картины прошлого проносились перед его духовным взором с особенною рельефностью.
Ревниво охранявший честь
своего имени, гордый доблестью
своих предков и им самим сознаваемыми
своими заслугами, граф
не остался равнодушным к дошедшим до него слухам и враги его торжествовали, найдя ахиллесову пяту у этого неуязвимого, железного человека.
Всегда наполовину опущенные веки, скрывающие зрачки, придавали всему лицу какое-то загадочное выражение, указывали на желание их обладателя всеми силами и мерами скрывать
свои думы и ощущения, на постоянную боязнь, как бы кто
не прочел их ненароком в глазах и лице.
Спешим оговориться, что обращение графа с остальными его дворовыми, а также и его подчиненными, ни чем
не разнилось вообще от обращения помещиков и офицеров того времени, и если рассказы о его жестокостях приобрели почти легендарную окраску, то этим он обязан исключительно тому, что в течение двух царствований стоял одиноко и беспартийно вблизи трона со
своими строгими требованиями исполнения служебного долга и безусловной честности и бескорыстной преданности государю.
— Надолго! — протянул Алексей Андреевич, как бы равнодушно и лениво, и как бы про себя. — Всякий день от зари до зари всех кругом прощай. Никто
своего малейшего долга
не чувствует и
не исполняет. Зараза французская, вольнодумство всех пожирает, как ржавчина какая. Ну, иди, докладывай и принимай!
Граф Алексей Андреевич продолжал, между тем, задумчиво сидеть у письменного стола в
своем мрачном кабинете. Тени сумерек ложились в нем гуще, нежели в зале, но граф, по-видимому,
не замечал этого, или же ему нравился начинавший окружать его мрак, так гармонировавший с настроением его духа.
Алексей Андреевич
не оборвал нить
своих тяжелых воспоминаний и снова погрузился в них.
С кончиною Петра I многое начатое им осталось неоконченным. Его преемники, Екатерина I и Петр II, ничего
не сделали для Петербурга. Петр II думал даже столицу перевести снова в Москву, как размышлял это и сын Петра I — Алексей, так трагически окончивший
свои дни. В непродолжительное царствование Петра II Петербург особенно запустел, и на Васильевском острове, который тогда называли Преображенским, многие каменные дома были брошены неоконченными и стояли без крыш и потолков.
Затем, в описываемую уже нами эпоху при Александре I, архитектор Модьи представил
свои предположения об устройстве города на Васильевском острове и Петербургской стороне; на этот проект государь сказал: «Проект ваш был проектом Петра Великого, он хотел сделать из Васильевского острова вторую Венецию, но, к несчастью, должен был прекратить работы, ибо те, коим поручено было исполнение его мысли,
не поняли его: вместо каналов они сделали рвы, кои до сих пор существуют».
Не балуя служащих вдали сыновей большими субсидиями, он мог окружать себя относительным комфортом, и безумно, даже сверх меры, как замечали ему его старые друзья, баловать и лелеять
свою, боготворимую им, Талечку.
Наталья Федоровна Хомутова была
не только кумиром
своего отца, но прямо центром, к которому, как радиусы, сходились симпатии всех домашних, начиная с главы дома и кончая последним дворовым мальчишкой, носившим громкое прозвище «казачка» или «грума».
Она была далеко
не красавица, но ее симпатичное, свежестью молодости и здоровья блиставшее личико, окруженное густыми темно-каштановыми волосами, невольно останавливало на себе внимание
своим чарующим выражением доброты и непорочности, и лишь маленькая складочка на лбу над немного вздернутым носиком, появлявшаяся в редкие минуты раздражения, указывала на сильный характер, на твердость духа в этом хрупком, миниатюрном тельце.
Напротив, окружающее ее довольство порождало в ней желание доставить его в большей или меньшей степени всем,
не только зависимым от ней по
своему положению людям, но и посторонним, так или иначе с ней сталкивавшимся.
Талечка, на самом деле, и по наружности, и по внутреннему
своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир Божий, с любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца и мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и
не в большом количестве, их дом,
не находилось еще никого, кто бы заставил
не так ровно забиться ее полное общей любви ко всему человечеству сердце.
Леонтина Робертовна, сама
не особенно сведущая в разных науках, добросовестно, однако, передавала
своей ученице, к которой она привязалась всем
своим пылким стародевственным сердцем, скудный запас
своих знаний, научила ее практике французского языка и давала для чтения книги из
своей маленькой библиотеки.
Из этих книг молодая девушка
не могла почерпнуть ни малейшего знания жизни,
не могла она почерпнуть их и из бесед со
своей воспитательницей, идеалисткой чистейшей воды, а лишь вынесла несомненную склонность к мистицизму, идею о сладости героических самопожертвований, так как любимыми героинями m-lle Дюран были, с одной стороны, Иоанна Д'Арк, а с другой — героиня современных событий во Франции, «святая мученица» — как называла ее Леонтина Робертовна — Шарлотта Корде.
С кольцом из волос Шарлотты Корде — в подлинности последних она, как и покойная, ни на минуту
не сомневалась — Талечка дала клятву
не расставаться всю
свою жизнь.
Круг знакомых хотя и был довольно большой, но состоял преимущественно из подруг ее матери — старушек и из сослуживцев ее отца — отставных военных. У тех и других были
свои специальные интересы,
свои специальные разговоры, которыми
не интересовалась и которых даже
не понимала молодая девушка.
В блестящее царствование Екатерины II, лично переписывавшейся с Вольтером, влияние французских энциклопедистов быстро отразилось на интеллигентной части русского общества и разрасталось под животворным покровительством с высоты трона; непродолжительное царствование Павла I, несмотря на строгие, почти жестокие меры,
не могло вырвать с корнем «вольного духа», как выражались современники; с воцарением же Александра I — этого достойного внука
своей великой бабки, — этот корень дал новые и многочисленные ростки.
Пример Франции, доведенной этим учением ее энциклопедистов до кровавой революции, был грозным кошмаром и для русского общества, и хотя государь Александр Павлович, мягкий по натуре,
не мог, конечно, продолжать внутренней железной политики
своего отца, но все-таки и в его царствовании были приняты некоторые меры, едва ли, впрочем, лично в нем нашедшие
свою инициативу, для отвлечения молодых умов, по крайней мере, среди военных, от опасных учений и идей, названных даже великою Екатериной в конце ее царствования «энциклопедическою заразою».
К числу последних с немногими из
своих товарищей
не принадлежал Николай Павлович Зарудин.
Лидочка в одном из уголков довольно обширной гостиной, полуосвещенной четырьмя восковыми свечами, сосредоточенно играла в куклы, находясь обыкновенно к вечеру в таком состоянии, о котором домашние говорили «на нашу вертушку тихий стих нашел», и лишь одна Катя Бахметьева, за последнее время чуть
не ежедневно посещавшая Талечку, глядела на разговаривающих во все
свои прекрасные темно-синие глаза.
— И я заприметил, — счел долгом поддержать в жене мнение и о
своей прозорливости старик. — А Талечка, как и что? — после некоторой паузы с тревогой в голосе спросил он,
не соображая, что этим вопросом разрушал в уме жены впечатление того, что и он что-нибудь заприметил.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а как приступиться, ума
не приложу. С Талечкой говорить без толку
не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего — человек он хороший, к старшим почтительный,
не то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь
свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
Дарья Алексеевна поняла, несмотря на шутливый тон мужа, что он высказал
свое бесповоротное решение, поняла также, что перспектива свадьбы ее дочери с молодым Зарудиным была далеко
не благоприятна Федору Николаевичу.
— Так слушай же, — Екатерина Петровна склонила
свою голову на плечо Талечки, — полюбила я его с первого раза, как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня, и с тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью
не имею, без него с тоски умираю, увижу его, глаза отвести
не могу, а взглянет он — рада сквозь землю провалиться, да
не часто он на меня и взглядывает…
Талечка слушала ее с прежним удивленно-вопросительным взглядом
своих чудных, детских глаз. Действительно, Катя заметно за последнее время осунулась и побледнела, чего Наталья Федоровна, видя
свою подругу чуть ли
не каждый день, прежде и
не заметила.
—
Не знаешь… вот и ты
не знаешь… а может, ты и
не хочешь знать, ведь он… он любит… тебя, — с трудом, низко опустив на грудь Талечки
свою голову, пролепетала Катя.
— Полно,
не плачь… какая ты смешная… и глупенькая… — с нежностью обняла в
свою очередь подругу Талечка.
«Катя любит его… худеет, страдает, так вот что значит эта любовь… грешная, земная!.. Небесная любовь к человечеству, любовь, ведущая к самоотречению,
не имеет
своим следствием страдания, она, напротив, ведет к блаженству, она сама — блаженство! А он? Он, она говорит,
не любит ее… он любит меня… она уверяет, что это правда… А я?»
Она перешла к анализу
своего собственного отношения к Николаю Павловичу: она с некоторых пор с особенным удовольствием стала встречать его, дни, когда он
не приходил, казались ей как-то длиннее, скучнее, однообразнее, ей нравился его мягкий, звучный голос, она с особым вниманием прислушивалась к чтению им ею уже несколько раз прочитанных книг, к рассказам из его жизни, из его службы, — все, что касалось его, живо интересовало ее.
Но любить человека,
не забывая о
своих обязанностях к ближним, идти с ним рука об руку по тернистому пути, принося пользу окружающим, пожертвовать собою и даже им для общего дела — что может быть чище этой любви?
— Значит, такая любовь
не противоречит идеи церкви, то есть обществу верующих, готовых положить жизнь
свою друг за друга».
Я
не стану на ее дороге, я
не буду ее соперницей, хотя бы мне пришлось принести в жертву
свою и даже его жизнь».
Она стала думать, как будет она счастлива, когда после разговора с ним сообщит Кате, что он далеко
не равнодушен к ней, что он только
не знал ее чувств к нему, а потому и
свои чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением, что к ней, к Талечке, он ничего
не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности, что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра вести к алтарю и назвать
своею перед Богом и людьми.
Это был высокий, худощавый старик, с гладко выбритым выразительным лицом и начесанными на виски редкими седыми волосами. Только взгляд его узко разрезанных глаз производил неприятное впечатление
своею тусклостью и неопределенностью выражения. Если справедливо, что глаза есть зеркало души, то в глазах Павла Кирилловича ее
не было видно. Вообще это был человек, который даже для близких к нему людей,
не исключая и его единственного сына, всегда оставался загадкой.
Последний, живой портрет
своей покойной матери,
не имел с ним ни малейшего сходства, кроме разве роста и осанки. В его красивом и открытом лице матовой белизны, с большими умными карими глазами, тонким, совершенно правильным носом никто бы
не нашел ни единой родственной черты с лицом старика-отца.
— Как вам это нравится? — задавал Зарудин обыкновенно вопрос
своему собеседнику после прочтения этого письма и,
не дожидаясь ответа, продолжал: — Ну уж и ответил я ему — чай, глаза у него перекосило, как читал он мое письмо.
Павел Кириллович начинал читать
свой резкий ответ: «В губернии моей до 500 помещиков, и ежели я исполню желание вашего сиятельства и войду с вами в особую переписку по делам вашего имения, то я
не вправе буду отказать в оном последнему из дворян и
не буду иметь времени на управление губернией.
— Э, батюшка, и на престоле цари — те же люди, от сетей дьявола и они подчас ограждены
не бывают, а этот Аракчей-то… одно слово «бес, лести преданный», — желчно выражал
свое мнение Зарудин.
Каморка его, как он называл
свою квартиру, была далеко
не мала и
не дурна.
Квартира Зарудина, в которой он жил вместе с сыном, находилась на втором этаже и состояла из шести комнат,
не считая прихожей; три из них, залу, кабинет и спальню, занимал старик, а остальные три сын, у которого была
своя гостиная, кабинет и спальня.