Неточные совпадения
На красивое лицо Антона Антоновича после
слов Клейнмихеля набежала тень смущения — он не ожидал такого оборота дела; он понял, что всезнающий граф проник в цель его посещения и хочет утомить врага, который нравственно был ему не по силам.
Вся эта обстановка напоминала фон Зееману годы его юности, и он мысленно стал переживать эти минувшие безвозвратные годы, все испытанное им, все им перечувствованное, доведшее его до смелой решимости вызваться прибыть сегодня к графу и бросить ему в лицо жестокое, но, по убеждению Антона Антоновича, вполне заслуженное им
слово, бросить, хотя не от себя, а по поручению других, но эти другие были для него дороже и ближе самых ближайших родственников, а не только этой «седьмой воды
на киселе», каким приходился ему ненавистный Клейнмихель.
— Наша-то? Да разве наша в этих делах что-нибудь смыслит? Ребенок ведь сущий, хотя и восемнадцатый год, пора, когда наши матери по трое детей имели, глядит ему в рот, что он скажет, и сама сейчас
словами засыплет, а чтобы
на нежные взгляды его внимание обратить или улыбочкой ответить… с нее это и не спрашивай… — с оттенком горечи заметила Дарья Алексеевна.
Далее из рассказа старика Зарудина оказывалось, что в районе той губернии, где он начальствовал за последнее время, находилось имение графа Аракчеева. Земская полиция приходила часто в столкновение с сельскими властями, поставленными самим графом и отличавшимися, по
словам Павла Кирилловича, необычайным своеволием, так как при заступничестве своего сильного барина они рассчитывали
на полную безнаказанность. Некоторые из столкновений дошли до сведения графа и последний написал к Зарудину письмо.
С этими
словами Павел Кириллович обыкновенно отправлялся в свою шифоньерку красного дерева, стоявшую в углу его кабинета, и доставал из нее прошнурованную и за печатью тетрадь, заключающую в себе письма к нему графа Аракчеева и копии с ответов последнему.
На обложке тетради крупным старческим почерком было написано: «Правда о моей отставке».
— Э, батюшка, и
на престоле цари — те же люди, от сетей дьявола и они подчас ограждены не бывают, а этот Аракчей-то… одно
слово «бес, лести преданный», — желчно выражал свое мнение Зарудин.
На другой день Андрей Павлович Кудрин, верный своему
слову, ровно половина шестого вечера был у Николая Павловича Зарудина.
«Боже мой, что я наделала, ведь я же могла незаметно переложить ее в другую руку, но… мне казалось, что маменька пристально смотрит
на меня», — соображала она, к
слову сказать, довольно поздно.
Николай Павлович, продолжая идти с ней рядом, не вымолвил ни
слова.
На его лице скользила лишь по временам все та же полупрезрительная улыбка.
Они были
на Большом проспекте, где жили Бахметьевы. Горничная взяла ее под руку. Николай Павлович был так поражен, что не вымолвил ни
слова. Он машинально взял протянутую ему
на прощание руку Талечки…
По
словам некоторых обывателей, к Настасье по временам прилетал змей и нашептывал ей что-то
на ухо.
В 1799 году Настасья Федоровна порадовала его и этим. Перед одной из отлучек его
на долгое время из Грузина, она объявила ему, что она беременна уже
на последнем месяце. Ее фигура красноречиво подтвердила ее
слова.
Граф Алексей Андреевич очень быстро сдержал свое
слово и не далее, как через день после встречи со стариком Хомутовым и его дочерью
на Крестовском острове, приехал с визитом
на Васильевский остров.
Он хотел было разразиться против Зарудина целой филиппикой
на тему о том, что женщина не вещь, что она не может быть всецело собственностью мужчины, что
слова «моя», «принадлежит» и «потеряна» недостойны развитого человека, что любовь чистая, братская, дружеская любовь может быть совершенно честно питаема и к замужней женщине, не оскорбляя ни ее, ни ее мужа, что отношения к женщинам не должны ограничиваться лишь узкою сферою плотского обладания, что, наконец, это последнее должно играть наименьшую роль среди людей развитых, образованных.
Сюда глаз не кажет, в Питер не зовет, писем и с Егорушкой сколько ему уж написала, ни
на одно хоть бы
слово ласковое ответил: окромя распоряжений по вотчине, ничего не пишет.
Во второй или третий приезд графа в его вотчину, позднею ночью Воскресенский был разбужен пришедшей в аптеку грузинской крестьянкой, просившей лекарства для своего внезапно заболевшего мужа, у которого, по ее
словам, «подвело животики». Егор Егорович, внимательно расспросив бабу о симптомах болезни, стал приготовлять лекарство, когда дверь аптеки снова отворилась и в нее вошел какой-то, по-видимому, прохожий, в длинном тулупе, в глубоко надвинутой
на голове шапке и темно-синих очках, скрывавших глаза.
Она смолкла, положительно задыхаясь от злобного смеха.
Слова ее не произвели
на Егора Егоровича особого впечатления — он знал и понимал давно смысл их отношений, недаром называл ее любовь к нему «тиранством». Желание злить ее в нем все еще не унималось.
Не подозревая о существовании людского двуличия, наивная Талечка доверяла своей подруге все ее волновавшие чувства, призналась, так как Катя Бахметьева объявила ей, что совершенно равнодушна к Николаю Павловичу, в том, что любила и любит Зарудина и что теперь выходит замуж за графа Аракчеева лишь для того, чтобы сжечь свои корабли и свято выполнить
слово, данное ей Кате, не становиться
на ее дороге.
После этого, сорвавшегося с ее губ признания, Талечка
на несколько минут умолкла, устремив
на Бахметьеву умоляющий взгляд. Она как бы ждала, что ее подруга освободит ее от данного
слова, от клятвы, и тогда, тогда… можно еще все поправить.
Наталья Федоровна пристально смотрела
на говорившую, не понимая положительно значения ее
слов; у ней мелькнула даже мысль, что это сумасшедшая, и от этой мысли холод пробежал по ее спине, и она испуганно подвинулась в глубину кресла.
— Ну да, Настасью Федоровну, если ее так зовут по-батюшке… одним
словом, ключницу… — резко заметила графиня и бросила
на свою служанку непривычный строгий взгляд, заставивший последнюю проглотить фразу, видимо, бывшую
на ее языке и ограничиться стереотипным.
По улыбке надменного торжества, игравшей
на губах последней при встрече с ним, он видел, что не только ее ставка в игре с графом выиграна, но что она догадывается, что эта ее победа далеко ему не приятна. Несколько, будто шутя, брошенных ею
слов в разговор с ним окончательно его в этом убедили. Он понял, что это открытие не пройдет ему даром со стороны мстительной женщины и не только отзовется
на его дальнейшей судьбе, но и
на участи горячо любимой им девушки Глаши.
— Хитрить вы что-то изволите, ваше сиятельство, — с комичной почтительностью заметила Бахметьева, усаживаясь
на диван рядом с хозяйкой. — Кажется, вы мне не очень-то рады, так как в письмах ни
слова не вымолвили о желании меня видеть…
Она медленно начала свой рассказ. Подробно останавливалась она
на своих мечтах, разбившихся мечтах… воспроизвела свое свидание с Минкиной, вероломство Бахметьевой и письмо Настасьи, полученное ею вчера… Она ни одним
словом, ни намеком не дала понять ему о своей прошлой, не только настоящей любви к нему, но он понял это душою в тоне ее исповеди и какое-то почти светлое, радостное чувство охватило все его существо.
Оправдалась она и в данном случае: болезнь Николая Павловича оказалась очень кстати, она помогла скрыть его покушение
на свою жизнь от начальства, так как за время ее от незначительного поранения виска не осталось и следа, хотя, как мы знаем из
слов Бахметьевой, это не совсем осталось тайной для петербургского общества, и рассказ об этом с разными прикрасами довольно долго циркулировал в гвардейских полках и в великосветских гостиных, но затем о нем забыли,
на сцену выступили другие злобы дня, главная из которых была предстоящая вновь война с Наполеоном, как бы предугаданная русским обществом и войском ранее, нежели она стала известна правительственным сферам.
Действительно, это свидание
на мистически настроенного Зарудина произвело отрадное впечатление, он был почему-то глубоко убежден, что оно, несмотря
на последние
слова Натальи Федоровны, далеко не последнее, он, проводив графиню, снова вернулся в церковь святого Лазаря и там горячо благодарил Бога за неизреченную благость, явленную ему избранием его другом-охранителем несчастной, безумно любимой им женщины, он видел в этой встрече в храме доказательство именно этой воли Провидения.
— Я бы попросил вас по возможности избегать подобных случайностей! — добавил он после некоторой паузы, сделав весьма красноречивое ударение
на последнем
слове.
Видя, что государь слишком расстроен, Аракчеев ни
слова не ответил ему, но решился обратиться к императрице Елизавете Алексеевне и упросил ее убедить ее венценосного супруга подождать до зимы. Биньон говорит, будто бы они
на коленях умоляли государя не заключать мира, и он согласился.
По
словам посланного, граф Алексей Андреевич взял его, прочел, положил
на бюро и сказал...
Иван Павлович Кудрин недоумевающе поглядывал
на отца и сына: он, видимо, не был посвящен в то дело, которое, по
словам Павла Кирилловича, затеял его сын.
Эти семь лет, преобразив тщедушную девочку в высокую, полную, пышащую здоровьем девушку, не коснулись, к счастью, tabula rasa ее души,
на которой не было еще написано ни одного
слова, не было сделано ни одной черточки.
«Она наверное не выйдет, а впрочем, может быть…» — гвоздем сидели в его голове
слова Кудрина, и не покидали его до самого того момента, когда он
на другой день, вместе с Андреем Павловичем, позвонил у подъезда заветного домика
на Васильевском острове.
Бахметьева остановилась и указала глазами
на свою фигуру,
на самом деле красноречиво доказывавшую справедливость ее
слов.
Фон Зееман начал свой рассказ. Он передал свое дежурство почти целый день в приемной графа, свою беседу с ним, ответ его, справки, наведенные
на месте, и, наконец, свой доклад графине Аракчеевой. Он повторил сказанные ею
слова: «Да будет Его святая воля!»
Слово «граф» произвело
на толпу действие электрической искры — она сперва расступилась, а затем, один по одному, гуськом, крестьянки потянулись в село.
— Ну, чего ты заныл, не надоел еще, а надоешь — сама прогоню,
слов же твоих никогда не забуду, раскаешься, коли
на ветер говорил их, не обдумав…
Когда последний сообщил больному полученное из Грузина известие со всеми подробностями и заключил свое сообщение
словами: «собаке — собачья и смерть», то Степан Васильев укоризненно посмотрел
на него.
Смерть мужа не поразила Ольгу Николаевну своею неожиданностью — он уже с год, как был прикован к постели, и месяца три его смерти ожидали со дня
на день — и не внесла какое-либо изменение в домашний режим, так как не только во время тяжкой болезни Валериана Павловича, но и ранее, с первого дня их брака, Ольга Николаевна была в доме единственной полновластной хозяйкой,
слову которой безусловно повиновались все домашние, начиная с самого хозяина дома и кончая последним «казачком» их многочисленной дворни.
Он рассказал ей подробно всю историю ее сына, но от этого ей было не легче, так как ответить
на щемящий ее душу вопрос: «Где этот сын, жив ли, здоров ли?» — он не мог, да, по его
словам, и никто ответить
на этот вопрос не был в состоянии, даже губернатор.
Возвратившись домой в замок Кейстута, государь немедленно послал за статс-секретарем Шишковым и приказал тотчас же написать приказ по войскам и рескрипт фельдмаршалу князю Салтыкову, требуя непременно, чтобы в последнем были помещены
слова о том, что он не положит оружия до тех пор, пока хотя один вооруженный француз останется
на русской земле.
Государь обнял при встрече старика, пожаловал ему Георгия I степени и сказал ему и собравшимся начальникам отдельных частей и офицерам знаменитые, золотыми буквами начертанные
на скрижалях русской истории
слова: «Вы спасли не одну Россию; вы спасли Европу».
На французском языке это
слово выражает более, чем «подкидыш».
Первою его мыслью было броситься к генералу и требовать от него удовлетворения, но ему тотчас представился он с этим едким
словом на устах и им овладело чувство робости.
Сказанные
слова имели смысл приказания отправиться немедленно в Петербург. Михаилу Андреевичу не хотелось уехать, не узнав тайны своего рождения. Оставался один человек, могущий открыть ему эту тайну, но он мало верил в чистосердечие своей матери. Несмотря
на это, как утопающий, хватающийся за соломинку, — он пошел к Настасье Федоровне.
Сколько было в его
словах правды, искренности, неподдельного чувства. Он победил Шумского своим великодушием. Михаилу Андреевичу стало стыдно, что он оскорблял человека, который искренне желал ему добра, несмотря
на его неблагодарность.
С этими
словами он крепко пожал руку Шумского. Они уселись рядом
на диване.
Новость и неизвестность его положения, огромный храм с иконостасом, украшенный щедро золотом и драгоценными каменьями,
на которых играл свет восковых свечей и лампад, поражающее пение, стройный ряд монахов в черной одежде, торжественное спокойствие, с каким они молились Богу —
словом, вся святость места ясно говорила за себя и невольно заставляла пасть во прах и молиться усердно. Несмотря
на то, что вечерня продолжалась часа три, Михаил Андреевич не почувствовал ни утомления, ни усталости.
Разумеется, такое положение заставило его обратить внимание
на самого себя, заглянуть, так сказать, к себе в душу. Давно не делал он этого, с тех пор, как
слово «batard», «подкидыш», заставило его обратить
на себя внимание.
Евгений Николаевич, отбросив шпагу, кинулся ей навстречу. Она заметила пятна крови
на его платье и, побледнев еще более, не говоря ни
слова, стояла перед ним, как роковое видение; тщетно Зыбин, совершенно растерянный, хотел рассказать ей, как произошло все дело, и провести ее в беседку, чтобы она не видала страданий Хрущева; молодая девушка, чувствуя, что колени ее сгибаются, стояла
на пороге с бесстрастным, помутившимся от отчаяния взглядом.
Взоры его машинально остановились
на запечатанном пакете, форма и адрес которого обратили
на себя его внимание: это было простое письмо с надписью
на английском языке: «Императору одному».
Слова эти были написаны беглым почерком, казалось, принадлежавшим руке женщины.