Неточные совпадения
— От
кого же ему
узнать это? — с испугом спросила Катя.
Кого только здесь ни спрашивал, зачем бы его мог вызвать граф, никто ничего не
знает.
Великий князь прибыл также до начала развода на плац, подошел к генералу и спросил его: «А слышал ты об Аракчееве, и
знаешь,
кто вместо него назначен?» — «
Знаю, ваше высочество, — отвечал генерал.
— Ну, вот и сказалась в тебе баба, — захохотал Алексей Андреевич, — тебе бы хотелось, чтобы он свои буркулы на тебя пялил, красотой твоей любовался, а он парень рассудительный,
знает свое место и
знает куда и на
кого ему глядеть следует…
— Вижу, матушка, ваше сиятельство, что нет в вас ни на столько хитрости, — Минкина показала на кончик мизинца своей правой руки. — Хорошо, значит, я сделала, что поспешила предстать перед ваши ясные очи, пока люди обо мне вам ни весть чего наговорить не успели… Все равно, не нынче-завтра
узнали бы вы,
кто здесь до вас восемь лет царил да властвовал,
кого и сейчас в Грузине, в Питере, да и по всей Россее называют графинею…
Граф, действительно, совершенно не
знал своей жены, он, впрочем, даже не понял бы, если бы
кто взял на себя труд растолковать ему эти мечты и стремления; мужчину с подобными идеями он бы не потерпел около себя как опасного вольтерианца, женщине же он прямо отказывал в возможности иметь такие мысли, как и в праве на скуку, что мы видели ранее.
— Не служба, а жизнь.
Кто не
знает графа, этого жестокого и жесткого человека, у которого нет сердца, который не оценивает трудов своих подчиненных, не уважает даже человеческих их прав, — с горячностью произнес Петр Валерианович, почти до слова повторяя все то, что он несколько дней тому назад говорил своей матери.
— Что мне в этом, когда я не
знаю,
кто я и мои родители?
— Скажи, ради Бога, если ты
знаешь,
кто мой отец? — с неподдельным отчаянием в голосе спросил он.
Михаил Андреевич не счел нужным рекомендоваться Фотяю, державшему в левой руке письмо графа Аракчеева. По этому письму он уже
знал,
кто стоял перед ним.
«Как, — думал Шумский, идя от архимандрита, — меня смеют трактовать как какого-нибудь пришельца? Разве не
знают они,
кто был Шумский в оное и весьма недалекое время. Можно ли так бесцеремонно обращаться с бывшим офицером, флигель-адъютантом… Конечно, теперь я не состою им, но все же бывал, да и теперь все же я отставной поручик, а не кто-нибудь…»
— Прежде, чем я преклонюсь перед ним, матушка, — отвечал великий князь, — позвольте мне
знать причину этого, потому что я не
знаю, с какой стороны жертва: со стороны того,
кто отказывается, или же со стороны того,
кто принимает.
Лазарев рассказал о приеме, сделанном ему цесаревичем по приезде его в Варшаву: сначала Константин Павлович нахмурил брови при титуле «величество», данном ему адъютантом и выразил живейшее огорчение,
узнав о принесенной ему присяге, он хотел, чтобы Лазарев тотчас же отправился в Петербург, но когда последний извинился состоянием здоровья и просил позволения отдохнуть несколько часов, то великий князь держал его как пленника в Бельведерском дворце, строго приказав ему не сноситься ни с
кем.
— Известно, баба… волос дорог, а ум короток. Не дело безумной потакать, мертвого младенца столько дней не прибранного держать… Наедет кто-нибудь из властей… Ох, как достанется… А
кому?.. Все мне же, а не бабе… Баба что… дура… для нее закон не писан… а моя так совсем об двух ярусах… Сегодня же отниму у ней трупик и отвезу к отцу в имение. Пусть хоронит, как
знает…
—
Знаете ли,
кого мы сейчас видели? — были первые слова вошедшего в гостиную Николая Павловича.
—
Кто же ей мог помешать выйти замуж? — горячо протестовал Зарудин. — Но я ее хорошо
знаю и помню! Это она, несомненно, она…
— Очень может быть, что это жена ее сына — он при отставке произведен в полковники, — равнодушно заметила Наталья Федоровна. — Что же касается до того, что это не
кто иная, как Катя Бахметьева, то это вздор, я
узнаю в этом пылкое воображение Николая Павловича…
—
Кто мы, милая барышня, вам того и
знать не следует… а что нам надо, о том доложимся… Не спешите… — отвечал бритый человек.
— Мы видим из речей ваших, — перебили его поселяне, — что вы еще ничего не
знаете и имеете простую душу; посмотрите, как нас морят; в магазине, верно, весь хлеб отравлен; нет места, где бы не было положено яду. Страшно подойти к колодцам; куда ни пойдешь, везде думай о смерти — и от
кого? От начальников, ведь нам все открыл Богоявленский.
— Ступай, ступай с Богом!.. Счастлив, что ты не подписался, а то бы и вашему благородию худо было; мы
знаем,
кого ищем!
Знайте, что государь меня лично
знает; я вместе с ним рос и воспитывался — неужели из вас сыщется кто-нибудь,
кто решится пролить невинную кровь, за которую вы будете отвечать и в этой, и в будущей жизни?
Рассказчик не
знал, впрочем,
кто именно очнулся: Савурский или Богоявленский?
— Кровожадные злодеи! — сказал им государь. — Еще не успели умыть рук ваших от невинной крови и дерзаете предстать ко мне.
Знаю все ваши дерзкие замыслы.
Кого вы убили? Начальников, Богом и мною поставленных!..
— Прости, дорогая моя, это я так, к слову… Я
знаю тебя и уверен в твоей любви ко мне… Лучшей жены ни у
кого нет, и я совершенно счастлив…
— Поди,
узнай скорей,
кто там? — с раздражением приказал он Устинье.
—
Кто она — мы
знаем… — говорил чиновник. — Остается лишь открыть злодея…
—
Знаете? — с нескрываемым сомнением прогнусил граф. —
Кто же она?
—
Кого, Хвостову? Я ее не имею чести
знать…
Неточные совпадения
«Так ты женат! не
знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На
ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от их мятежной власти, // Онегин говорил об них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен,
кто ведал их волненья // И наконец от них отстал; // Блаженней тот,
кто их не
знал, //
Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
Еще страшней, еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда
узнала меж гостей // Того,
кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог
знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
О,
кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! //
Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не
узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… // Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, // С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.