Неточные совпадения
— Какой там рано,
девушка в самой что ни на
есть поре, — не унимались дамы.
Из этих книг молодая
девушка не могла почерпнуть ни малейшего знания жизни, не могла она почерпнуть их и из бесед со своей воспитательницей, идеалисткой чистейшей воды, а лишь вынесла несомненную склонность к мистицизму, идею о сладости героических самопожертвований, так как любимыми героинями m-lle Дюран
были, с одной стороны, Иоанна Д'Арк, а с другой — героиня современных событий во Франции, «святая мученица» — как называла ее Леонтина Робертовна — Шарлотта Корде.
Круг знакомых хотя и
был довольно большой, но состоял преимущественно из подруг ее матери — старушек и из сослуживцев ее отца — отставных военных. У тех и других
были свои специальные интересы, свои специальные разговоры, которыми не интересовалась и которых даже не понимала молодая
девушка.
Сначала дичившаяся его, Талечка с течением времени привыкла к нему, стала разговорчивее и откровеннее, но в ее детских глазках он никогда не мог прочесть ни малейшего смущения даже в ответ на бросаемые им порой страстные, красноречивые взгляды — ясно
было, что ему ни на мгновение не удалось нарушить сердечный покой молодой
девушки, не удалось произвести ни малейшей зыби на зеркальной поверхности ее души.
Если бы все внимание Николая Павловича не
было сосредоточено исключительно на его собеседнице, то он несомненно обратил бы внимание на восторженное, оживленное, казалось, беспричинной радостью лицо молодой
девушки и,
быть может, сразу бы разгадал тайну ее чересчур откровенного сердца.
Мы говорим «мельком», так как взгляд Николая Павловича, полный восторженного обожания,
был все-таки, как всегда, почти неотводно устремлен на молодую
девушку.
Записка, бывшая в руке Талечки, очутилась у Андрея Павловича. Это случилось так неожиданно для нее, что вся кровь бросилась ей в голову и даже слезы навернулись на ее глазах. Последние так умоляюще посмотрели на Кудрина, в них
было столько красноречивой мольбы, что он ответил в конец сконфуженной
девушке добродушной улыбкой и взглядом, которым очень выразительно повел в сторону Зарудина.
Он готов
был бы лучше перенести все муки отвергнутой любви, умереть у ног недосягаемого для него кумира, чем видеть этот кумир поверженным — ему казалось это оскорблением своего собственного чувства, унижением своего собственного «я», того «я», которым он за несколько часов до этого охотно бы пожертвовал для боготворимой им
девушки.
Он сознавал, что не мог извинить ей, подобно Кудрину, этого первого дебюта на сцене заурядного житейского романа; для Андрея Павловича она
была просто милая
девушка невеста, будущая хорошая жена, для него же она
была божество, луч света, рассекавший окружающий его мрак.
— Я со своей стороны ничего бы не имел против этого брака, Наташа
девушка хорошая, почтительная, образованная, да и не бесприданница, чай; тебе тоже жениться самая пора, как бишь его у немцев
есть ученый или пророк, что ли, по-нашему…
«Наверное влюбилась,
девушка, в самой что ни на
есть поре, надо за ней глаз да глаз теперь, — рассуждала сама с собой Мавра Сергеевна. — Но в кого?»
Теперь ей тяжелее, невыносимо тяжелее: она любима, она знает это, любима человеком, которого она любит сама, а между нею и этим человеком стоит непреодолимая преграда, стоит другая, нелюбимая им
девушка, но ее друг, которой она дала слово, страшное слово не
быть ее соперницей, эта
девушка — Катя, которая так доверчиво и искренно дарит ее теперь своим поцелуем.
— Она прощает меня! Слышите, она прощает меня! — взволнованная до крайности
девушка почти выкрикнула эти слова. — Ей надо
было вмешаться в это дело, вызваться ходатайствовать за меня перед ним, вероятно, лишь для того, чтобы вырвать у него признание. Она, конечно, довольна, а теперь лицемерно плачет передо мной и даже решается говорить, что она меня прощает, когда я, наконец, срываю с нее постыдную маску.
Наплакавшись вдоволь, молодые
девушки кончили тем, что помирились, и Наталья Федоровна начала утешать Катю, представляла ей, что разум должен руководить чувством и что отчаяние
есть позорная слабость и тяжкий смертный грех.
— Стыдись, ведь ты офицер, а не баба, чтобы из-за пустяков реветь… — рассердился Павел Кириллович, не выносивший слез. —
Девушка прихворнула, выздоровеет, еще краше
будет, окрутим мы вас лучшим манером, после Успенского поста…
Зарудин согласился со своим другом. Его мучила только предстоящая,
быть может, долгая, а главное бессрочная разлука с боготворимой им
девушкой.
Почти всегда угрюмый, некрасивый лицом, казавшийся далеко старше своих лет и говоривший в нос, граф Алексей Андреевич не мог, понятно, представлять идеала жениха и любимого мужа для восемнадцатилетней цветущей
девушки, каковой
была Талечка.
Когда же эта искра потухла, когда предположение о том, что любимая
девушка сделается женою другого, стало совершившимся фактом, Зарудин понял, чем в его жизни
была Наталья Федоровна Хомутова, и какая пустота образовалась вокруг него с исчезновением хотя отдаленной, гадательной, почти призрачной возможности назвать ее своею.
— Красавец он, матушка, Настасья Федоровна, писаный, рост молодецкий, из лица кровь с молоком, русые кудри в кольца вьются… и скромный такой, точно
девушка, с крестьянами обходительный, ласковой… неделю только как приехал, да и того нет, а как все его полюбили… страсть!.. — ораторствовала Агафониха у постели отходящей ко сну Минкиной, усердно щекоча ей пятки, что
было любимейшим удовольствием грузинской домоправительницы.
— Уж об этом я, матушка, доподлинно не знаю, чай, конечно, не без греха, не
девушка, да и
быль молодцу не укор, только ежели сюда его занесло, все зазнобушки из головы вылетят, как увидит он королевну-то нашу.
Наивное возражение молодой
девушки: «Значит, когда
будет война» — тоже оказалось пророческим, так как Николаю Павловичу действительно не пришлось ждать долго объявления новой войны; но не
будем забегать вперед, а сделаем краткий обзор положения России относительно западно-европейских держав в описываемый нами период.
В применении ко всякой другой
девушке тогдашних дворянских семей все эти рассуждения графа
были бы совершенно правильны — каждая из них
была бы счастлива судьбою жены всемогущего Аракчеева, и недаром все маменьки и дочки с злобным завистливым ропотом встретили весть о замужестве Наташи Хомутовой, но, увы, для этой последней, воспитанницы m-lle Дюран,
было мало наружного блеска, материального довольства, возможности исполнения дорогих капризов, ее стремления
были иные, увы, неосуществимые.
— После смерти матери ты выдашь мне верящее письмо на управление всеми своими делами и домом, и имением, квартиру нашу мы разделим, и я займу заднюю половину, мы с тобой, таким образом, не
будем расставаться, в глазах же света
будет весьма естественно, что ты как
девушка не можешь жить одна и пригласила к себе своего ближайшего родственника.
Он, если говорить откровенно, и сам еще не создавал никакого плана, ему надо
было занять чем-нибудь ум скучающей
девушки, отвлечь ее от матери, всецело привязав к себе, чего он и достиг, играя на слабой струне ее мелкого тщеславия и не менее мелкой зависти к счастью, выпавшему на долю Талечки Хомутовой.
В описываемое нами время это уже
была не та стройненькая, смуглая хорошенькая девочка, какою мы знали ее семь лет тому назад, а вполне и роскошно развившаяся
девушка с черной как смоль косою, с матовым цветом лица, с ярким румянцем на щеках, покрытых нежным пушком, но с прежними красиво разрезанными глубокими темно-коричневыми глазами, полузакрытыми длинными ресницами и украшенными дугами соболиных бровей.
Эти семь лет, преобразив тщедушную девочку в высокую, полную, пышащую здоровьем
девушку, не коснулись, к счастью, tabula rasa ее души, на которой не
было еще написано ни одного слова, не
было сделано ни одной черточки.
Ей стало в один час известно и понятно все, о чем она только догадывалась, кроме, конечно, той житейской грязи, которой
было забрызгано прошлое графини Аракчеевой, и воспроизводить которую в подробностях последняя не стала бы не только перед восемнадцатилетней
девушкой, но даже наедине сама с собою.
Антон Антонович заметил это, и, не
будучи знатоком женского сердца, принимал наружное охлаждение к нему молодой
девушки за чистую монету.
Граф вспомнил, какое тяжелое впечатление произвело на него это известие о самоубийстве все же близкой ему
девушки, которую он видел всего за какую-нибудь неделю до означенного в уведомлении дня. Алексей Андреевич не заметил в ней ничего особенного, хотя она
была как-то рассеяннее и задумчивее обыкновенного. Он теперь припомнил это.
Несмотря на такое положение ее в Грузине, она постоянно
была в дурном расположении духа; постоянно
была всем недовольна, угодить ей не
было никакой возможности и бедные дворовые
девушки терпели такие страшные истязания, что и вообразить
было трудно.
Оба они в один год сошли в могилу, почти следом за своей монархиней, когда их единственной дочери шел двадцать шестой год, не оставив ей никакого состояния, кроме знатности и красоты. Последняя в тот романтический век
была сама по себе хорошим капиталом, не в том смысле, как понимается это выражение теперь, а действительным состоянием, обеспечивающим
девушку на всю жизнь и делающим ее счастливой и довольной.
Красивая внешность, соединенная с дымкой романической таинственности, окутывавшей прошлое Зыбина и послужившей поводом для московских сплетниц к всевозможным рассказам о любви к нему какой-то высокопоставленной дамы из высшего петербургского круга, ее измене, трагической смерти, и призраке этой дамы, преследовавшем Зыбина по ночам, так что он изменил совершенно режим своей жизни и день превращал в ночь и наоборот — сделали то, что молоденькая, впечатлительная, романически настроенная
девушка влюбилась в красивого брюнета, в глазах которого, на самом деле,
было нечто демоническое.
Как живая, стояла она перед ним сперва ребенком, затем взрослой
девушкой, такой, какая она
была в тот роковой день, когда он видел ее последний раз в доме ее матери.
Ей
было ясно, что он бросился в море безумных политических треволнений вследствие безнадежной любви, вследствие безвозвратной потери им любимой
девушки, стереть образ которой из своего любвеобильного сердца он не мог, даже переживая страшные минуты сознания своего гнусного преступления.
—
Есть у меня тут
девушка Зоя, хорошая, честная
девушка, оставила я ей по завещанию три тысячи рублей, но куда она денется, не знаю, очень меня беспокоит ее судьба. Ежели здесь останется, приедет племянник, человек молодой, а у ней много в глазах… этого… плотского… как я опасаюсь…
— Возьмите ее к себе, приютите, любимица она моя, так в воспоминание обо мне сделайте это доброе дело…
девушка она хорошая… ласковая… вам
будем в утешение, как и мне
была.
— Что ж, я с удовольствием, я теперь совсем одна, и если она хорошая
девушка, то это мне
будет, на самом деле, утешением.
На Татьяну Борисовну, как выражались дворовые села Грузина, «находило» — она то убегала в лес даже в суровую осень и пропадала там по целым дням, пока, по распоряжению графа, посланные его не находили ее сидящей под деревом в каком-то оцепенении и не доставляли домой, то забиралась в собор и по целым суткам молилась до изнеможения, и тут уже никакие посланные не в состоянии
были вернуть ее в дом, пока она не падала без чувств и ее не выносили из церкви на руках, то вдруг, выпросив у графа бутылку вина,
пила и
поила вином дворовых
девушек, заставляла их
петь песни и водить хороводы, сама принимала участие в этих забавах, вдруг задумывалась в самом их разгаре, а затем начинала неистово хохотать и хохотала до истерического припадка.
Это не
была, таким образом, привязанность отца, не
была и ревность любовника, каким не мог
быть для свежей молодой
девушки одряхлевший от болезни и ударов судьбы Алексей Андреевич, но все же в этой привязанности
было какое-то плотское чувство, которое остается всегда в натуре устаревших «женолюбцев», каким всю жизнь
был граф Аракчеев.
А между тем, все это совершилось, и совершилось с такою невообразимою быстротою, что Семен Павлович сам не мог хорошенько дать себе отчет в случившемся, и без воли, без мысли
был подхвачен потоком нахлынувшей на него страсти, страсти
девушки, долго сдерживаемой, и тем с большею силою вырвавшейся наружу.
Она откинула одеяло и оглядела себя с самодовольным видом. Высокая девственная грудь от переживаемого волнения страсти, распаленной рассказами горничной, колыхалась под тонким полотном сорочки, обнаженное плечо и полная рука, казалось,
были изваяны из розового мрамора и покрыты тем мелким пухом, который делает сходство плеча молодой
девушки с нежным персиком.
Он кивнул головой, и в этой голове мелькнула последняя мысль о его бессилии перед этой
девушкой, являющейся олицетворением прелести греха, — он почувствовал себя подхваченным быстрым течением и отдался ему, так как бороться у него не
было сил.
Зеркальная беседка находилась в глубине грузинского сада и в прежнее время
была свидетельницей многих мимолетных романов графа с приглянувшимися ему дворовыми
девушками.
Он понимал хорошо, что там ищут не его самого, а его имя и деньги, так как он, разбитый и нравственно, и физически, не мог представлять из себя идеала для молодой
девушки, до его души же, до его внутренних качеств им
было мало дела.
Быть истязуемым и убитым поселянами, мученическою смертью завершить свою службу
было бы, казалось ему, гораздо легче и отраднее, чем влачить его никому не нужную безотрадную жизнь, без даже мгновения радости, без проблеска надежды когда-либо успокоить угрызение совести за свое преступление, когда-либо изгнать из сердца любимый образ отвергнувшей его
девушки, все продолжавшей наполнять и терзать это бедное сердце.