Неточные совпадения
—
Да к тому и вспомнила,
что не нами это началось, не нами и кончится… Молодежь-то,
что мы,
что они — все та
же.
—
Что же тут и надумывать, съездить надо к его превосходительству,
да все напрямик и отрапортовать, так и так, дескать, сынка вашего моя дочка, видимо, за сердце схватила, так какие будут по этому поводу со стороны вашего превосходительства распоряжения, в атаку ли ему идти дозволите, или отступление прикажете протрубить, али
же какую другую ему диверсию назначите… — шутливо произнес Хомутов.
— Катя, Катечка,
что ты,
что с тобой? — повторяла она, еще ниже наклоняясь к рыдавшей подруге. —
Да скажи
же хоть слово…
— Послушай, Николай, это еще
что, ведь так мы с тобой, пожалуй, и всерьез поссоримся. «Может, не ко мне», так к кому
же, не ко мне ли, которого Наталья Федоровна первый раз в жизни видит… Это похоже на клевету и совсем не вяжется с твоими восторженными о ней отзывами…
да и не скрою, брат, — не красиво…
—
Что вы,
что вы, батюшка, у меня и вы мыслях не было…
да притом
же здесь… слуги, — уже шепотом добавил сын.
—
Да неужели
же вы до сих пор не поняли,
что я люблю… вас, — подавленным шепотом произнес он, наклонившись к ней совсем близко.
— Не только можно, но должно. Теперь только начинается твоя жизнь… Ты знаешь,
что она любит тебя. Твои и ее родители согласны, зачем
же стало дело? Веселым пирком,
да и за свадебку.
— Я не шучу, а чует мое стариковское сердце, заметил я,
что сильно за последнее время изменился ко мне его превосходительство Федор Николаевич. Приготовить-то надо тебя к этому, не молчать
же мне,
да сразу обухом тебя по голове и ляпнуть…
—
Да так, у него в привычку каждую ночь переряживаться
да по селу шастать, за порядком наблюдать,
да о себе самом с крестьянами беседовать, раз и ко мне припер, в таком
же, как ты рассказываешь, наряде
да в очках, только я хитра, сразу его признала и шапку и парик стащила… Заказал он мне в те поры никому о том не заикаться,
да тебя, касатик, я так люблю,
что у меня для тебя,
что на сердце, то и на языке,
да и с тобой мы все равно,
что один человек…
Первое время Егор Егорович подумал, не ошибается ли Минкина,
что подозрительный прохожий и граф — одно и то
же лицо, но смена помощника управляющего, о «злоупотреблениях» которого в защиту графа говорил неизвестному Воскресенский, подтверждала это предположение,
да и костюм, описанный Настасьей Федоровной, в котором она узнала Алексея Андреевича, был именно костюмом прохожего.
—
Что же что баба, а охранить тебя и добро твое получше всякого кутейника сумею…
да и не говори ты мне про него, не полюбился мне новый любимец твой, в глаза прямо не смотрит, все норовит вниз опустить… — раздраженным тоном проговорила Настасья.
—
Чего же мне врать-то, я от роду не врал,
да и не люблю, говорю это дело решенное и… государю известно, — шепотом добавил он.
—
Да с
чего вы-то волнуетесь? — спросил невинным тоном Егор Егорович. — Я, признаться, не ожидал,
что это произведет на вас такое впечатление, графа
же ведь вы не любите?
Чего же ему надо было желать, до
чего допытываться,
да и где было найти для этого время?
— В это
же время, матушка Наталья Федоровна, — говорила жена смотрителя, знакомая давно с Аракчеевой, она знала,
что та не любила, чтобы ее титуловали «графиней» или «сиятельством», — мороз был еще сильней,
чем сегодняшний, дня четыре уже будет тому назад,
да и темней было, не в пример,
чем теперь, слышу я кто-то на крыльцо вбежал, отворил дверь и шасть в горницу.
—
Что же дальше? — спросила Наталья Федоровна, присевшая к столу, на котором Арина уже поставила вынутый из сундука чайный прибор, а сама побежала на кухню распорядиться самоваром. —
Да вы присядьте…
Я уже, прости мое согрешение, раскаиваюсь,
что ее задержала, сказала ей,
что авось проезжие господа до Москвы ее по пути доставят, пешком идти куда
же, не ближний свет, в мороз,
да с ребенком…
— Какой ты чудак, Андрей Павлович! Она по воле Аракчеева должна была исчезнуть с лица земли, ну и исчезла Екатерина Петровна, а появилась Зоя Никитишна, малый ребенок и то поймет, так это ясно… Трудно
что ли было Аракчееву достать ей другой паспорт, достал
же он Шумскому все бумаги,
да еще дворянские…
— Зарудин, пожалуй, и прав, — заметил Антон Антонович, — но в сущности,
что нам теперь до этого за дело — жива или не жива Екатерина Петровна Бахметьева,
да притом еще замужняя?
Что может изменить она в строе жизни Николая Павловича?.. Тогда дело другое, а теперь, по-моему, нет основания волноваться… Прошло пятнадцать лет, нельзя
же теперь перетряхивать старые истории.
— Послушайте, — возразил Хрущев, — то,
что вы намерены делать, есть уже возмущение, нарушение закона и присяги! Рано или поздно, вы вспомните меня,
что я вам говорил правду; по крайней мере, вы можете сколько-нибудь загладить ваши поступки, уговорив товарищей ваших от дальнейших бесчинств…
Да и в
чем претензии ваши? Вы хотите, чтобы содержался малый карантин для сбережения вашего
же здоровья?..
— А взяли ее за то,
что она часто ходила к вам на кухню, то думают,
что была подкуплена вами кидать яд в колодцы; Комков
же взят за то
же,
да сверх того, он замечен в чародействе.
—
Да скажите
же мне, за
что вы меня убиваете?
—
Что же ты молчишь, как рыба, или не рада встрече, после такой долгой разлуки… Ведь, говорит
же французская пословица,
что всегда возвращаются к своей первой любви… Хорошо
же ты возвращаешься… Молчишь, точно встретилась с выходцем с того света… Я, вот, так рад,
что встретился с тобой, кузинушка, давно я тебя уже выследил,
да выбирал удобное место и время… Надоело мне, чай, так
же, как и тебе, носить столько лет чужую кожу — отрадно поговорить по душе с близким человеком, которого нечего бояться…
— Нет, здесь кончить нельзя… — со злобной усмешкой ответил он. — Где
же тут говорить? Народ, сутолока.
Да и
что толковать… Поедем… Не хочешь… хуже будет…
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Всё тот
же ль он иль усмирился? // Иль корчит так
же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы
да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И
да и нет.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? //
Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда
же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.