Неточные совпадения
— И
что ты! — испугалась Дарья Алексеевна. — Он сам мне не раз говорил,
что о каждом визите к нам отцу докладывает,
да и Талечке всегда от отца поклон приносит…
— Катя, Катечка,
что ты,
что с
тобой? — повторяла она, еще ниже наклоняясь к рыдавшей подруге. —
Да скажи же хоть слово…
Вдруг снова передо мной как из земли вырос граф: «
Да что же
ты не танцуешь?» Подлетел я, не помня себя, к какой-то даме: «Если вы не желаете, чтобы я был в Сибири, провальсируйте со мной», — гляжу, а передо мной мать Петра Андреевича — почтенная старушка.
— Послушай, Николай, это еще
что, ведь так мы с
тобой, пожалуй, и всерьез поссоримся. «Может, не ко мне», так к кому же, не ко мне ли, которого Наталья Федоровна первый раз в жизни видит… Это похоже на клевету и совсем не вяжется с твоими восторженными о ней отзывами…
да и не скрою, брат, — не красиво…
— Я со своей стороны ничего бы не имел против этого брака, Наташа девушка хорошая, почтительная, образованная,
да и не бесприданница, чай;
тебе тоже жениться самая пора, как бишь его у немцев есть ученый или пророк,
что ли, по-нашему…
—
Что мне,
что слуги, я
тебя, чай, не худу учу,
что мне людей стесняться, а коли
тебе зазорно, так на себя пеняй,
да вдругорядь не делай! — выходил из себя Павел Кириллович.
— Повторяю, напрасно. Если я заплакала, то заплакала только о
тебе. О себе мне плакать нечего,
да и притворяться нечего, последнего, впрочем, я слава Богу, и не умею. Я третьего дня еще сказала
тебе,
что не люблю его, и хотя раздумав после, убедилась,
что сказала неправду, но и теперь даю
тебе слово, мое честное слово,
что не сделаюсь твоей соперницей и никогда не соглашусь выйти за него замуж, хотя не далее получаса тому назад он действительно сказал мне,
что он меня любит.
— Не только можно, но должно. Теперь только начинается твоя жизнь…
Ты знаешь,
что она любит
тебя. Твои и ее родители согласны, зачем же стало дело? Веселым пирком,
да и за свадебку.
— Я не шучу, а чует мое стариковское сердце, заметил я,
что сильно за последнее время изменился ко мне его превосходительство Федор Николаевич. Приготовить-то надо
тебя к этому, не молчать же мне,
да сразу обухом
тебя по голове и ляпнуть…
— А помажь мозоль-то Настасье Федоровне, а то она,
да и мы, бабы,
что смыслим… Такой и от нее приказ был, чтобы
ты сам пожаловал…
—
Да так, у него в привычку каждую ночь переряживаться
да по селу шастать, за порядком наблюдать,
да о себе самом с крестьянами беседовать, раз и ко мне припер, в таком же, как
ты рассказываешь, наряде
да в очках, только я хитра, сразу его признала и шапку и парик стащила… Заказал он мне в те поры никому о том не заикаться,
да тебя, касатик, я так люблю,
что у меня для
тебя,
что на сердце, то и на языке,
да и с
тобой мы все равно,
что один человек…
— Не захвали, отец родной, вначале они все золото, ишь
что вздумал, меня сравнить с ним, я, холопка,
тебе душой и телом предана сколько годов, а этот и служит-то без году неделя…
да и, слышала я, из кутейников, не люблю я их породу-то.
— Это
ты, Настасья, оставь, кутейники народ умный, трудовой
да старательный, вон Сперанский тоже из кутейников, а я бы сам много дал, чтобы иметь четверть ума его… А
тебя я сравнил с ним не в умаление, а в похвалу, потому
что как
ты мне ни предана, как ни рассудительна, а все баба…
—
Что же
что баба, а охранить
тебя и добро твое получше всякого кутейника сумею…
да и не говори
ты мне про него, не полюбился мне новый любимец твой, в глаза прямо не смотрит, все норовит вниз опустить… — раздраженным тоном проговорила Настасья.
Я, матушка, побольше
тебя в Бога верю и, кажись, взыскан за это Его святою милостью,
да и Евангелие тоже не раз читывал, знаю,
что вера без дел мертва есть, только несчастье от лени и лодырничества тоже отличать могу, а твоих несчастных пороть надо
да приговаривать: работай, работай — все несчастье их как рукой снимет.
— И
что ты, батюшка, граф, родимый мой, свою верную рабу обижать вздумал; беспокоишь,
да я нонешний день светлым праздником почитаю,
что пришел
ты, милостивец, навестил меня, болящую.
— О себе?
Да что же мне о себе думать-то, разве я своя, я твоя, благодетель мой, до конца живота твоя,
что захочешь
ты, то с верной холопкой сделаешь, захочешь — при себе оставишь, а захочешь — на двор с Мишей выкинешь или, может, одну — твоя воля графская, а мне
чего же о себе думать.
—
Что ты за вздор болтаешь, разве мне об этом можно мечтать,
да я и не променяю
тебя ни на какого графа.
— Я всегда был,
да и теперь глубоко убежден,
что развитие умственных способностей подданных может увеличить их благосостояние и доставить государству значение, влияние и вес.
Ты, надеюсь, согласен со мной, Алексей Андреевич? — заключил свою речь государь.
—
Да что он меня, дуболом, ночевать,
что ли, здесь оставить хочет? — проворчал, наконец, сквозь зубы, Зееман. —
Да нет, погодишь… Я к
тебе в кабинет и без вторичного доклада войду…
— Надо беспременно разбудить Петра Федоровича, потому такая оказия,
что и не приведи Господи, он уж как порешит, назад ли в воду ее кинуть — грех бы, кажись, большой, или графу доложить,
да за полицией пошлет;
ты, Кузьма,
да ты, Василий, стерегите находку, а я побегу… Рыбу-то в ведра из этого улова не кладите, потому несуразно у покойницы из-под боку,
да на еду… — отдал он наскоро распоряжение и быстрыми шагами пошел по направлению к селу. Остальные рыбаки тоже побежали за ним.
— О,
да ты, я вижу, молодец на слове, каков-то на деле? Повторяю
тебе,
что Аракчеев дураков и лентяев не терпит! Пусть он будет, по-твоему, такой-сякой, а посмотрим
ты какой?
—
Да что с
тобой,
чего ты на меня так уставился, конечно, план провести время нашего отпуска…
—
Да, это страшная тайна, которой я еще не могу разгадать; мне тяжело говорить о ней: она связана с такими воспоминаниями, которые могут свести меня с ума.
Ты знаешь, как тяжело вспоминать то,
что мы стараемся, если не выкинуть совсем из памяти, то, по крайней мере, заглушить чем-нибудь.
—
Да какого
тебе отца? Родного,
что ли? Зачем он
тебе так понадобился? Сам
ты не маленький, барин уже большой.
— Желанный
ты мой!
Да что тебе приключилось такое? — заговорила она сквозь слезы. — И какому быть несчастию? Молод
ты, пригож, в чинах, барин, как следует быть барину!..
— Знать-то, я знаю, как мне не знать?..
Да не было бы мне
чего от Настасьи Федоровны. Не узнала бы она, как я скажу
тебе об этом всю правду.
Тебе дать денег, все одно,
что в окно швырнуть, а на это у меня их нет,
да и деньги не мои — племянника… в них я отчет должна дать Богу.
— Какой
ты чудак, Андрей Павлович! Она по воле Аракчеева должна была исчезнуть с лица земли, ну и исчезла Екатерина Петровна, а появилась Зоя Никитишна, малый ребенок и то поймет, так это ясно… Трудно
что ли было Аракчееву достать ей другой паспорт, достал же он Шумскому все бумаги,
да еще дворянские…
— Ишь, рассудил, как по писанному… Баба
да баба, а вы-то, мужики, какие, подумаешь, ангелы… Зверье дикое, только и всего.
Да что говорить, поднес
тебе стаканчик,
ты и запел в его сторону, одного поля ягода, — пьяницы, свой своему поневоле брат… Ишь,
что загнул, она в этом причина… Идол, право, идол… Тьфу… прости, Господи, мое согрешение…
— Нет, слава Богу, холеры пока здесь не слыхать,
да так уж, стало быть, приказано,
что кто поедет по этой улице, то и прощай! Сейчас подхватят
тебя в избу и давай курить каким-то снадобьем, так
что другой еле-еле жив останется!
—
Что же
ты молчишь, как рыба, или не рада встрече, после такой долгой разлуки… Ведь, говорит же французская пословица,
что всегда возвращаются к своей первой любви… Хорошо же
ты возвращаешься… Молчишь, точно встретилась с выходцем с того света… Я, вот, так рад,
что встретился с
тобой, кузинушка, давно я
тебя уже выследил,
да выбирал удобное место и время… Надоело мне, чай, так же, как и
тебе, носить столько лет чужую кожу — отрадно поговорить по душе с близким человеком, которого нечего бояться…
—
Да я
что ж, я ведь не против… — отвечал Петр Валерьянович. — Поезжай, если
тебе это доставит удовольствие и рассеяние… Тоже со мной, с калекой, сидеть не большое веселье и радость…
— Вот
ты опять за свое… Пора бы, кажется,
тебе убедиться,
что я без всякого самопринуждения и с большим удовольствием провожу дни около
тебя, а между тем, у
тебя все нет-нет,
да и вырвется в этом сомнение… — взволновалась она и снова покраснела.
— Я ему чуть в буркалы его охальные не плюнул, чтобы не повадно ему было сплетать несуразные сплетки. «В Тихвин наша барыня уехала, на богомолье, а
ты не весть
что зря языком болтаешь, охальник, право, охальник…» — сказал я ему, а он мне в ответ: «И Богу молиться, чай, с милым дружком сподручнее,
чем с калекою мужем сидьмя сидеть…» Бросился я было к нему, чтобы оттаскать за волосы за такие речи,
да увертлив, подлец, убег…
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
И вот ввели в семью чужую… //
Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! //
Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с
тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж?
ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «
Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.