Неточные совпадения
—
Да, о нем, — вдруг подняла голову Катя
и еще полными слез глазами в упор посмотрела на нее. — Ведь… ты… тоже… любишь его… — добавила она глухим голосом.
Бедная, бедная Катя, она доверилась мне, как другу, инстинктивно подозревая
и боясь встретить соперницу,
да еще соперницу счастливую, как уверяет она,
и на самом деле встретила…
— Не утерпел я, сударь мой, получив от графа письмо
и послав ответ, не рассказать о сем в собрании дворян. Нашлась среди них «переметная сума» — предводитель, сообщил о рассказе моему графу,
да еще с прикрасами. Получаю я недельки через две обратно мое письмо
и записку графа. Пишет он мне,
да вот послушайте-ка, что он пишет...
— Рассказывай там,
и на солнце есть пятна. Найду, брат, я их,
да еще пожалуй
и тебя разочарую.
— Послушай, Николай, это
еще что, ведь так мы с тобой, пожалуй,
и всерьез поссоримся. «Может, не ко мне», так к кому же, не ко мне ли, которого Наталья Федоровна первый раз в жизни видит… Это похоже на клевету
и совсем не вяжется с твоими восторженными о ней отзывами…
да и не скрою, брат, — не красиво…
— Повторяю, напрасно. Если я заплакала, то заплакала только о тебе. О себе мне плакать нечего,
да и притворяться нечего, последнего, впрочем, я слава Богу,
и не умею. Я третьего дня
еще сказала тебе, что не люблю его,
и хотя раздумав после, убедилась, что сказала неправду, но
и теперь даю тебе слово, мое честное слово, что не сделаюсь твоей соперницей
и никогда не соглашусь выйти за него замуж, хотя не далее получаса тому назад он действительно сказал мне, что он меня любит.
Пронесся год, не принеся с собой никаких перемен в его жизни, разве усугубив тяжесть его положения; так как граф за последнее время редко навещал Грузино, а полновластная Настасья на свободе предавалась бесшабашным кутежам, требуя, чтобы он разделял их с нею
и отвечал на ее давно уже надоевшие ему
да к тому же
еще пьяные ласки.
— Дайте мне, ваше сиятельство, с мыслями собраться… Как
и речь свою начать, не придумаю… К приезду-то вашему
да к беседе этой я уже с полгода, как к исповеди готовилась, даже слегла в постель, истомившися, думала перед вами во всех моих прежних грехах покаяться,
да и в сторону… а тут ноне
еще грех прибавился, так
и не соображу…
Оба они, повторяем, понимали это, но любовь
и молодость брали свое, а общность несчастья, общий висевший над ними роковой приговор, исполнение которого только замедлялось, чего они не могли не чувствовать, сблизили их скорее, чем это было бы при обыкновенном положении вещей,
и они с какой-то алчностью брали от жизни все то, что она могла им
еще дать, следуя мудрой русской пословице обреченных на неизбежную гибель
и вследствие этого бесшабашных людей — „хоть день,
да наш“.
Желание смерти, вопреки красноречивой проповеди его друга
и брата по духу Кудрина, нет-нет
да и появлялось в душе
еще не окрепшего в учении масонов неофита Зарудина, всякий раз, когда пленительный образ Натальи Федоровны восставал в душе Николая Павловича, а это происходило почти ежедневно.
— Есть
еще одно средство, — сказал он после минутного молчания, — попросись в деревню к графу Алексею Андреевичу. Он устраивает свою усадьбу, ты ему можешь быть во многом полезен,
да и сам незаметно развлечешься, это дело будет для тебя ново
и интересно. При этом же сельская жизнь имеет очень благоприятное на нас влияние…
— В это же время, матушка Наталья Федоровна, — говорила жена смотрителя, знакомая давно с Аракчеевой, она знала, что та не любила, чтобы ее титуловали «графиней» или «сиятельством», — мороз был
еще сильней, чем сегодняшний, дня четыре уже будет тому назад,
да и темней было, не в пример, чем теперь, слышу я кто-то на крыльцо вбежал, отворил дверь
и шасть в горницу.
—
Да кое-как я ее опять успокоила, ребеночка она сама уложила на диван, с полгода ему, не более — девочка, крикнул он,
да так пронзительно, что сердце у меня захолодело… она его к груди,
да, видно, молока совсем нет,
еще пуще кричать стал… смастерила я ему соску, подушек принесла, спать вместе с ней уложила его, соску взял
и забылся, заснул, видимо, в тепле-то пригревшись… Самоварчик я соорудила
и чайком стала мою путницу поить…
И порассказала она мне всю свою судьбу горемычную… Зыбина она по фамилии…
— Какой ты чудак, Андрей Павлович! Она по воле Аракчеева должна была исчезнуть с лица земли, ну
и исчезла Екатерина Петровна, а появилась Зоя Никитишна, малый ребенок
и то поймет, так это ясно… Трудно что ли было Аракчееву достать ей другой паспорт, достал же он Шумскому все бумаги,
да еще дворянские…
— Зарудин, пожалуй,
и прав, — заметил Антон Антонович, — но в сущности, что нам теперь до этого за дело — жива или не жива Екатерина Петровна Бахметьева,
да притом
еще замужняя? Что может изменить она в строе жизни Николая Павловича?.. Тогда дело другое, а теперь, по-моему, нет основания волноваться… Прошло пятнадцать лет, нельзя же теперь перетряхивать старые истории.
Они приехали в Тамбов, проехали город
и остановились у маленького домика в три окна за красной церковью; особенно осталась в памяти Бахметьевой эта красная церковь,
да еще застава с орлами, которой оканчивалась улица, на которой стоял домик.
— Добре, добре, брат староста! Настоено как следует. Дай-ка кусочек хлебца с солью, а перцовку убери; но нет, так
и быть, налей
еще стаканчик из другого, на дорожку. Ну, теперь убирай!
Да смотри у меня, долей непременно, чтоб оба штофа всегда были целы, забузую тебя, ракалья!
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум,
еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет //
Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура
и Жуана //
Да с ним
еще два-три романа, // В которых отразился век //
И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой
и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье //
И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, //
Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит //
И безотлучно с нею спит.
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский
и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти
и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, //
Да недогадлива была.