Неточные совпадения
Один раз великий князь Павел Петрович назначил смотр гатчинским войскам
в первом
часу дня.
На исходе первого
часа 11 января 1815 года
в открытые настежь ворота этого дома быстро вкатили широкие сани и остановились у подъезда.
Граф Аракчеев, по-прежнему, не спуская взгляда с циферблата
часов и не поворачивая головы к вошедшему, слегка приподнял руку и ткнул молча пальцем
в этот циферблат.
В настоящее время, когда каждая пядь столичной земли ценится чуть ли не на вес золота и город растет не по дням, а по
часам, опасность наводнений не останавливает обывателей и они воздвигают и на Васильевском острове многоэтажные громады.
На ее уход не было со стороны родителей обращено особенного внимания, так как был уже десятый
час вечера,
в доме же ложились рано.
Павел Кириллович мелкими нервными шагами ходил по ковру своего кабинета, то и дело поглядывая на большие
часы, заключенные
в огромный футляр-шкаф красного дерева.
Часы показывали седьмой
час в исходе.
В передней раздался звонок.
— Напугали вы меня, ваше превосходительство, понапрасну только, снова повторю: не начальник граф Алексей Андреевич, а золото для помнящих присягу служак, сказочно, можно сказать, случилось это, все повышения и ордена за обедом
в какой-нибудь
час времени получил… — залпом выпалил Костылев.
—
В добрый
час ты попал, таких
часов у него раз, чай, лет
в десять бывает… рад за тебя, рад, хотя многих людей знаю, которые фаворитами его быть за бесчестие почитают и по-моему правильно.
— Так до завтра,
в шесть
часов, запросто,
в сюртуках, они люди нецеремонные, — сказал Кудрину Николай Павлович, дружески пожимая ему на прощание руку.
Проснулся он
в обычный
час и наскоро, как обыкновенно, выпив чаю, уехал на службу.
В два
часа дня он уже входил
в столовую, так как это был назначенный
час для общего их обеда с отцом, и старик не любил неаккуратности.
Николай Павлович побледнел: назначенное через два
часа свидание,
в связи с приездом отца Натальи Федоровны и его сватовством, хотя и стороной, снова подняло
в душе идеалиста Зарудина целую бурю вчерашних сомнений. Как человек крайностей, он не сомневался долее, что отец и дочь, быть может, по предварительному уговору — и непременно так, старался уверить он сам себя — решились расставить ему ловушку, гнусную ловушку, — пронеслось
в его голове.
Павел Кириллович ушел к себе
в кабинет курить послеобеденную трубку и подремать на кресле, а Николай Павлович отправился на свою половину и через четверть
часа вышел из дому, озлобленный и мрачный.
В течение почти четверти
часа прогулки Николая Павловича, по противоположной домику Хомутовых стороне улицы, с ним встретился только один вытянувшийся
в струнку матросик.
Любовь к ней снова властно вернулась
в его сердце, а
часы сомнения, казалось, еще более усилили ее.
Оправившись после нервной горячки, которая выдержала ее
в постели более шести недель, она первое время была очень слаба, но затем молодость и здоровая натура взяли свое и она стала поправляться и даже хорошеть, как говорится, не по дням, а по
часам.
Молчаливая, задумчивая, ходила она из угла
в угол по своей комнате, или по целым
часам сидела за книгой, видимо, не читая ее, но лишь уставившись глазами
в страницу: мысли ее были далеко.
Он получил это ошеломившее его известие
в форме пригласительного билета присутствовать при бракосочетании графа Алексея Андреевича Аракчеева с дочерью генерал-майора Натальей Федоровной Хомутовой, имеющем произойти
в шесть
часов вечера 4 февраля 1806 года
в Сергиевском артиллерийском соборе.
В полночь он пригласил к себе начальников колонн, дежурного генерала Волконского и генерала Вейротера и объявил им, что завтра
в семь
часов утра начинается атака.
Совет окончился
в три
часа, а через три
часа был готов русский перевод диспозиции Вейротера, сделанный майором Толем, и доставлен к начальникам колонн.
В семь
часов утра, когда еще не успел рассеяться туман, он раздал последние приказания маршалам.
В 10
часов утра
в русский лагерь прибыли императоры с огромной свитой. Часть четвертой колонны находилась с Кутузовым
в центре Пражских высот. Подъехав к войску и видя, что солдаты отдыхали у ружей, сложенных
в сошки, государь Александр Павлович удивился...
Он стал понимать это именно к своему ужасу, так как
в его отношениях к ставшей так неожиданно быстро близкой ему женщине, чуть ли не с момента ухода его из флигеля Минкиной после
часов первого блаженства, произошла резкая перемена.
— Тот же
час, как я явился, вручил. Повертел он его
в руках и положил на стол не распечатывая.
— Нет, зачем пьян? Я дело говорю, ведь вы же сами мне говорили, что меня больше жизни любите, что только
часы, проводимые со мной и считаете счастливыми, а теперь, когда
в будущем это счастье представляется вам сплошь, не урывками, и когда я этим хочу вас утешить, вы говорите, что я пьян… — тем же тоном, наливая и опрокидывая
в рот еще стакан вина, продолжал Егор Егорович.
Егор Егорович покорно исполнил волю властной хозяйки. Последняя же, прийдя
в свою спальню, не раздеваясь, бросилась на кровать и около
часу пролежала навзничь, не переменяя позы, с устремленными
в одну точку глазами.
Алексей Андреевич приказал разбудить себя через два
часа и прислать к нему
в кабинет Егора Егоровича для доклада.
В назначенный
час Воскресенский явился с кипой бумаг и книгами.
Прошло около
часу. Вдруг
в соседней комнате раздались чьи-то осторожные шаги, послышался шелест платья, скрипнула дверь, которую Наталья Федоровна оставила не запертой.
— Простите, голубушка, ваше сиятельство, что не
в урочный
час вас обеспокоить осмелилась, слава Создателю, что спать лечь не изволили, ночкой чудною залюбовались, а то разбудить мне пришлось бы вас, потому дело у меня очень спешное… — заговорила вошедшая.
Часа два спустя, Наталья Федоровна встала с постели и, одевшись с помощью своей горничной, села
в кресло и сказала...
Не прошло и четверти
часа, как
в спальню Натальи Федоровны уже входила скромно одетая
в черное платье, с опущенными долу глазами Настасья Минкина.
Весь строй его домашней жизни продолжал оставаться по своей внешности
в той же заранее строго определенной им форме, всюду царил образцовый порядок, все исполняли возложенные на них обязанности,
в приемные дни и
часы гостиные графини были полны визитерами, принимаемыми по выбору графа, графиня аккуратно отвечала на визиты — все, следовательно, обстояло, по мнению Алексея Андреевича, совершенно благополучно.
Похаживаю около людской с
час, смотрю, выходит Глаша да такая из себя сменившаяся, глаза, как угли, горят, кругом никого, я ее
в охапку сгреб, не соврала старая карга, не по-прежнему, не противится…
— И-и смертушка моя приходит, — заныла
в свою очередь старуха, — боюсь я его, окаянного, глазищи у него огнем горят, как у дьявола, заприметит он меня, неровен
час, живую не выпустит.
Андрей Павлович Кудрин привез его
в шесть
часов вечера
в ложу вольных каменщиков и, введя
в небольшую комнату, оставил одного.
По сторонам главной улицы от ее сгиба до берега была выстроена старая гвардия, а с другой стороны ввиде конвоя стояли полуэскадрон кавалергардов и эскадрон прусской конной гвардии, правым флангом к реке, а левым к полуразрушенной усадьбе, где должен был остановиться император Александр. Около 11
часов утра государь с королем прусским и цесаревичем отправились
в коляске по тильзитской дороге к реке. Генералы свиты
в полной парадной форме скакали верхом по сторонам коляски.
Они подали друг другу руки и рядом вошли
в павильон. Беседа их длилась около двух
часов. Свиты обоих государей остались на плоту и знакомились, пока не были призваны государями и отрекомендованы.
Ей стало
в один
час известно и понятно все, о чем она только догадывалась, кроме, конечно, той житейской грязи, которой было забрызгано прошлое графини Аракчеевой, и воспроизводить которую
в подробностях последняя не стала бы не только перед восемнадцатилетней девушкой, но даже наедине сама с собою.
После доклада, который обыкновенно кончался
в десять
часов утра, государь задержал графа Аракчеева и стал передавать ему свои соображения о необходимых улучшениях
в учреждениях для просвещения народа, высших и низших, а также задуманный им вызов некоторых иностранных ученых.
Сумерки
в обширной приемной дома графа Аракчеева окончательно сгустились. Был пятый
час вечера
в исходе.
Тридцать
часов он провел, не вкушая пищи,
в состоянии почти умоисступления.
Отправив письмо, граф Алексей Андреевич заперся
в своем кабинете и выходил оттуда лишь на могилу своего «единственного верного друга», на которой подолгу горячо молился, ударяя себя
в грудь и целыми
часами лежа яичком на могильной плите.
Был пятый
час в начале раннего августовского утра 1832 года.
— Да молодцы-то мои, что со мной
в известном деле были, боюсь без меня распояшутся, набедокурят, что так первое-то время все за ними мой глазок смотреть надобен, не ровен
час…
— Вот что, — начал он снова слабым голосом, — я чувствую, что не только мои дни, но и
часы уже сочтены, — здесь больной снял с шеи зашитый холщевый мешочек на шнурке, — восемьсот рублев, скопленных во всю мою жизнь, пятьсот возьми себе на разживу, на пятьдесят рублев похоронишь и крест поставишь, другие пятьдесят раздашь нищим, а двести рублев внесешь
в Невскую лавру — сто отдашь на поминовение о здравии рабы Божией Натальи, а сто на вечное поминовение за упокой души рабы Божией Настасьи… Не забудешь?
Подробности этого продолжавшегося несколько
часов разговора между графом и его новым дворецким остались для всех тайною, но последствием был перевод Семидалова
в управляющие села Грузина.
— Да разве можно служить вблизи этого изверга, — начал Петр Валерианович и около
часа рассказывал матери все те нелепые басни, которые ходили про жестокого временщика, как
в то время многие называли графа Аракчеева.
«Ваше благородие имеет честь завтра,
в 10
часов утра, представиться его сиятельству».
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит
час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья
в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной
в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, //
В очках,
в изорванном кафтане, // С чулком
в руке, седой калмык. // Встречает их
в гостиной крик // Княжны, простертой на диване. // Старушки с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я
час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Она любила на балконе // Предупреждать зари восход, // Когда на бледном небосклоне // Звезд исчезает хоровод, // И тихо край земли светлеет, // И, вестник утра, ветер веет, // И всходит постепенно день. // Зимой, когда ночная тень // Полмиром доле обладает, // И доле
в праздной тишине, // При отуманенной луне, // Восток ленивый почивает, //
В привычный
час пробуждена // Вставала при свечах она.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог
час: // А я
в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…