Неточные совпадения
— И вечно
ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому что все это
будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать,
ты это и сообрази… Катя-то у нас?
— Как же! Ведь я
было сердиться на
тебя стала… минутами почти ненавидела
тебя… Думала,
ты тоже любишь его, думала —
ты моя… соперница… Прости меня, прости…
— Конечно, уж положись на меня, я сумею поговорить с ним… Не
быть же мне безучастной к твоему горю… ведь я, чай, друг
тебе…
— Завтра не приходи, а послезавтра я
буду у
тебя, — успела шепнуть ей последняя, провожая в переднюю.
«Завидная участь, вместо одной несчастной,
будет трое, — продолжал смущать ее бес — в том, что это бес, Талечка не сомневалась. — За что
ты разобьешь его жизнь?»
«А если он не в силах
будет отказаться от любви к
тебе?» — вновь ворвалась в ее голову жгучая мысль.
— Надзоров не
было… — передразнил его Зарудин. — Молод
ты еще о старших так рассуждать… зелен ум у
тебя, вот что… — рассердился Павел Кириллович.
— В добрый час
ты попал, таких часов у него раз, чай, лет в десять бывает… рад за
тебя, рад, хотя многих людей знаю, которые фаворитами его
быть за бесчестие почитают и по-моему правильно.
Вдруг снова передо мной как из земли вырос граф: «Да что же
ты не танцуешь?» Подлетел я, не помня себя, к какой-то даме: «Если вы не желаете, чтобы я
был в Сибири, провальсируйте со мной», — гляжу, а передо мной мать Петра Андреевича — почтенная старушка.
— Да, да, у
тебя я даже
буду в половине шестого.
— Рассказывай там, и на солнце
есть пятна. Найду, брат, я их, да еще пожалуй и
тебя разочарую.
— Да
ты не сердись, просто барышня растерялась, я подошел к ней прощаться раньше
тебя, она мне поневоле должна
была подать руку и в моей руке очутилась приготовленная для
тебя записка…
— Ну, вот видишь, не знай я
тебя и не люби, я бы
тебя за эти слова мог поставить к барьеру, тем более, что это у нас теперь в такой моде, но так уж и
быть, живи и слушай… — засмеялся Кудрин.
Но и в этом покушении на твою свободу, в этой передаче записки
было столько прелести; если бы
ты видел, как она растерялась, вспыхнула, сробела и каким умоляющим взглядом подарила меня, не успев и не сумев незаметно вынуть из руки приготовленную для
тебя записку, сейчас видно, что это
был ее первый дебют.
— Изволь, получай,
ты совсем сумасшедший, делай-ка, брат, поскорей предложение, но шафером я твоим не
буду…
— Не понимаешь… — окинул его Павел Кириллович подозрительным взглядом. —
Будь по-твоему… Коли не понимаешь, я
тебе объясню…
— Я со своей стороны ничего бы не имел против этого брака, Наташа девушка хорошая, почтительная, образованная, да и не бесприданница, чай;
тебе тоже жениться самая пора, как бишь его у немцев
есть ученый или пророк, что ли, по-нашему…
Так с моей стороны препятствий не
будет, я так и его превосходительству отрапортовал, а с
тобой, сказал ему, что переговорю…
— Беседовали, читали… знаем мы эти чтения, сами молодые
были, сами читывали… Не хорошо, отец — мой старый приятель, семья уважаемая…
ты в таком случае это брось, постепенно прекрати знакомство… а так не годится…
— То
есть, как не говорил, кабы любил, то под венец бы с радостью пошел, обрадовался бы, что
тебя тоже любят; не без венца ли хочешь обойтись, дочь генерала Хомутова в полюбовницы взять? — стал уже кричать расходившийся старик.
— Катя… Катя… опомнись, что
ты говоришь! — хотела
было тоже встать Наталья Федоровна с кресла, но бессильно снова упала в него, истерически зарыдав.
— Поверь мне, что для себя я не стала бы переносить таких нравственных мук и сумела бы иначе, легче заставить его высказаться, если бы хотела. Повторяю
тебе, что женою его я никогда не
буду. Клянусь
тебе в том, слышишь, клянусь!.. Я не признаю дружбы, могущей порваться вследствие брошенной кости…
— Но, во-первых, в основе этого подозрения лежала твоя безумная к ней любовь, это
была просто ревность к идеалу, которым,
ты полагал, она перестала
быть, а во-вторых, что касается вопроса, стоишь ли
ты ее, то это уже исключительно ее дело. Если же
ты хочешь слышать мое мнение, пожалуй, скажу
тебе откровенно, что действительно не стоишь.
— Одно не хорошо, что этим ангелом во плоти всегда трудно живется на грешной земле. Сдается мне, что Наталья Федоровна не
будет счастлива даже с
тобой.
— Все это так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая
тебя я на самом деле искренно желал бы работать вместе с
тобою, а между тем, кругом меня в обществе говорят о вас — я
буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
— Стыдись, ведь
ты офицер, а не баба, чтобы из-за пустяков реветь… — рассердился Павел Кириллович, не выносивший слез. — Девушка прихворнула, выздоровеет, еще краше
будет, окрутим мы вас лучшим манером, после Успенского поста…
— Выбросил бы
ты лучше из головы эту блажь, коли туда этот Аракчей повадился, толку, чую я, никакого не
будет, — говорил он сыну.
Знаешь ли
ты, что когда покойный государь Павел Петрович этого твоего полезного деятеля в 1799 году из службы выбросил, то как нынешний государь Александр Павлович,
будучи наследником престола, об этом твоем хорошем человеке отозваться изволил?
— Эту, брат, песню я от
тебя слыхал не раз и меня
ты ею не удивишь, что
ты там ни говори, я сердечно рад, видя
тебя хотя по-прежнему с шалою, но все же целой головой.
Быть может, я продолжаю еще твердо надеяться, что эта твоя контузия принесет
тебе пользу, послужит уроком и вернет
тебя в твое нормальное состояние.
— Да жизнь, дружище, твоя собственная, как неверно привыкли говорить люди, жизнь… Она дана
тебе божественной волею и ею только может
быть отнята, это вообще, если речь идет о жизни человека, но, кроме того, каждый из нас гражданин и, наконец, воин, мундир которого
ты носишь… а следовательно, наша жизнь принадлежит человечеству, народу, государству, но далеко не лично нам.
— Может
быть, и так. Но ведь из единицы и составляются массы. Если
ты имеешь право рассуждать так, то почему же не имеет на это право другой, третий и так далее… Но не в этом дело. Сперва ответь мне, что такое случилось со вчерашнего дня, когда мы виделись и так задушевно беседовали с
тобой, что
ты решился на такое попирающее и божеские, и человеческие законы преступление, как самоубийство?
—
Быть может,
ты и прав… — начал он снова, и в голосе его зазвучали более серьезные ноты.
— Спасибо, друг,
ты образумил меня, я еду в армию, и да
будет надо мной воля Божья… Я
буду искать смерти, но если не найду ее, то… останусь жить…
— Какая же во всей Россее опричь
тебя, матушка, королевна
есть, и чье сердце молодецкое не заноет
тебя встретив, хоть бы сотня зазнобушек заполонила его…
— Да прислала она меня к
тебе, голубчик, за каким ни на
есть снадобьем, мозоль на ноге совсем извел ее, сердешную…
— Нет,
ты уж сам, голубчик, отлучись на часочек, мальчонка у
тебя подручный, чай,
есть, он за
тебя твое дело справит…
— А помажь мозоль-то Настасье Федоровне, а то она, да и мы, бабы, что смыслим… Такой и от нее приказ
был, чтобы
ты сам пожаловал…
— У невесты? У какой невесты? — вскрикнула Настасья Федоровна и даже выронила из рук поднесенный
было ею к губам стакан вина. — Что
ты несешь за околесину?
Приглянулся
ты мне, в любовь я с
тобой играю, балуюсь и, может, еще долго баловаться
буду…
— Знай раз навсегда, Наталья, что дела служебные и государственные не бабьего разума дело, и никакого я вмешательства в них бабы не потерплю, а тех дураков, которые с ними к
тебе лазают, я от этого отучу по-свойски, — заметил ей Алексей Андреевич, когда она вторично, воспользовавшись его добрым расположением духа, заговорила о каком-то чиновнике, просившем похлопотать о повышении, так как он обременен
был многочисленною семьею.
Я, матушка, побольше
тебя в Бога верю и, кажись, взыскан за это Его святою милостью, да и Евангелие тоже не раз читывал, знаю, что вера без дел мертва
есть, только несчастье от лени и лодырничества тоже отличать могу, а твоих несчастных пороть надо да приговаривать: работай, работай — все несчастье их как рукой снимет.
—
Ты будешь тоже княганей или графиней! — шептала она ей в уши и
была уверена, что красота Бахметьевой не пройдет не замеченной в высшем петербургском свете.
— В таком случае, отдыхай, я мешать
тебе не
буду…
— Не
будет, вот грех какой, а может, Бог и пошлет, поправится ее сиятельство, летом на вольном воздухе. Знаю ведь я, граф милостивый, сердцем чую, что
ты женился из-за ребеночка, тогда еще мысль эта в голову
тебе запала, когда открылся обман мой окаянный относительно Мишеньки.
— Встань, встань… что
ты… — заторопилась
было она, приподнимаясь с кресла.
— За хозяйство… — повторил он, не глядя на нее, — в хозяйство
тебе соваться нечего, не барыни это дело, у меня
есть ключница, восемь лет уже живет, хорошая, аккуратная женщина, знает грузинское хозяйство и мои вкусы. Настасьей ее зовут, может, слышала?
— А коли
тебе хочется, так и
будет обеспечен, подумаем, сделаем, — поспешно согласился граф, встал и вышел, поцеловав руку жены.
— Такому же, может
быть, как
ты франту, блазню… — усмехнулась Мавра Сергеевна.
—
Тебя! — протянул он. — Вот как, а я, дурак, думал, что если
ты моя, то и твои деньги тоже мои. Впрочем, если так, я могу уйти,
ты сообщи все своей дорогой мамаше, подложный вексель в ее руках, она может подать на меня в суд, если я до завтра останусь в живых. У меня
есть верный друг, он сослужит мне последнюю службу.
— К чему бы это послужило? Ведь
ты не могла бы достать у матери этих денег, а больше мне взять
было негде. Но что тут толковать,
ты, видимо, совсем не любишь меня, зачем же мне жить? Прощай!