Неточные совпадения
Наиболее аристократическая часть дома, выходившая на Садовую, была занята меблированными комнатами отставного
капитана Грум-Скжебицкого, отдававшего свои довольно грязные
и довольно большие комнаты начинающим художникам, небедным студентам
и музыкантам.
— После, Андрей; теперь не стану. Да, может быть, она
и сама тебе расскажет. Напрасно я сказал: «может быть», наверное расскажет. Ты у меня ведь вот какой… — улыбнувшись, сказал Семен. — Поедем, нужно расплатиться с
капитаном.
Он вышел в коридор, крикнул что-то прислуге,
и через минуту явился сам
капитан. Это был крепкий, коренастый старик, очень свежий, с гладко выбритым лицом. Войдя в комнату, он щегольски расшаркался
и подал Гельфрейху руку, мне же сделал только безмолвный поклон.
— То есть воля пана, — ответил он, пожимая плечами. — Я был очень доволен вами, милостивый государь. Я рад, когда в моем отеле проживают прекрасные, образованные люди… Пан друг также художник? — спросил он, обращаясь ко мне с вторичным
и весьма изящным поклоном. — Рекомендую себя:
капитан Грум-Скжебицкий, старый солдат.
— Пан Лопатин! — воскликнул
капитан, выражая на своем лице почтительное удивление. — То есть известное имя. От всех учеников академии слышал. Очень счастлив знакомством. Желаю вам иметь славу Семирадского
и Матейки… Куда же вы переезжаете? — спросил
капитан Гельфрейха.
— Хотя вы
и отнимаете у меня превосходного квартиранта, но я не огорчен. Дружба — это такое право… — сказал
капитан, опять кланяясь. — Сейчас я принесу свою книгу…
— Не знаю; только он не русский
капитан. Я узнал в паспорте; он просто дворянин Ксаверий Грум-Скжебицкий. По секрету он всем говорит, что был в повстанье. На стене у него
и теперь висит «дупельтовка».
Капитан принес свою книгу
и счеты. Справившись с книгой
и пощелкав минуты две на счетах, он объявил сумму, которую должен был ему Гельфрейх за квартиру до конца месяца
и за обеды. Семен Иванович расплатился,
и мы весьма дружелюбно расстались. Когда вынесли вещи, Семен Иванович взял под мышку рыжего кота, давно уже беспокойно тершегося у его ног, подняв хвост палочкой вверх
и изредка коротко мяукая (вероятно, опустошенный вид комнаты привел его в тревожное настроение),
и мы уехали.
Но я не встретил никого, кроме
капитана Грум-Скжебицкого, в четвертом часу дня (был конец декабря,
и уже темнело) прогуливавшегося по Невскому проспекту с важным
и осанистым видом.
Было очень тепло;
капитан шел в довольно щегольском меховом пальто, расстегнутом
и раскрытом около шеи; цветной атласный галстук с яркой булавкой выглядывал из меха; шляпа
капитана блестела, как полированная, а рукой, обтянутой в модную желтую перчатку с толстыми черными швами, он опирался на трость с большим костяным набалдашником.
Я хотел вернуться домой
и поэтому пошел с
капитаном. Он с достоинством поддерживал разговор.
— Как,
капитан, вы
и Бессонова знаете?
— Вы спросите у меня, кого я не знаю! — ответил
капитан, пожимая плечами. —
И господин Бессонов, будучи студентом, жил в моем отеле. Мы были хорошими друзьями, благородное слово. Кто только не жил у меня, мосье Лопатин! Многие знатные теперь инженеры, юристы
и писатели знают
капитана. Да, весьма многие известные люди помнят меня.
И при этом
капитан вежливо раскланялся с быстро проходившим мимо господином с озабоченным
и умным лицом. Господин молча выразил на лице недоумение, но потом улыбнулся
и дружелюбно кивнул
капитану.
—
И Бессонов прекрасный господин. Несколько слабый относительно прекрасных глаз слабого пола… — прибавил
капитан, нагибаясь к моему уху.
Я почувствовал, что сердце у меня забилось сильнее. Мне показалось, что
капитан должен знать что-нибудь
и о Надежде Николаевне.
Капитан опять раскланялся с каким-то знакомым
и продолжал...
Капитан внезапно еще раз совершенно изменился. Его лицо сделалось озабоченно-серьезным. Он посмотрел направо, посмотрел налево, обернулся назад
и близко нагнулся к моему лицу, так что даже задел меня за ухо усом.
— Это тайна, которую я доверяю только весьма близким друзьям… — опять прошептал
капитан, нагнувшись,
и, снова отпрянув от меня, устремил на меня торжествующий взор.
Он бросит письмо в огонь, или, еще хуже, он покажет его ей, своей любовнице,
и они вместе будут читать его, потешаться над безграмотными излияниями капитанской души
и будут издеваться надо мной, потому что поймут, что некому было, кроме меня, толкнуть
капитана на эту пошлость.
Неточные совпадения
А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца,
и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь,
капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!
— потому что, случится, поедешь куда-нибудь — фельдъегеря
и адъютанты поскачут везде вперед: «Лошадей!»
И там на станциях никому не дадут, все дожидаются: все эти титулярные,
капитаны, городничие, а ты себе
и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора, а там — стой, городничий! Хе, хе, хе! (Заливается
и помирает со смеху.)Вот что, канальство, заманчиво!
На дороге обчистил меня кругом пехотный
капитан, так что трактирщик хотел уже было посадить в тюрьму; как вдруг, по моей петербургской физиономии
и по костюму, весь город принял меня за генерал-губернатора.
4) Урус-Кугуш-Кильдибаев, Маныл Самылович, капитан-поручик из лейб-кампанцев. [Лейб-кампанцы — гвардейские офицеры или солдаты, участники дворцовых переворотов XVIII века.] Отличался безумной отвагой
и даже брал однажды приступом город Глупов. По доведении о сем до сведения, похвалы не получил
и в 1745 году уволен с распубликованием.
Мало того, начались убийства,
и на самом городском выгоне поднято было туловище неизвестного человека, в котором, по фалдочкам, хотя
и признали лейб-кампанца, но ни капитан-исправник, ни прочие члены временного отделения, как ни бились, не могли отыскать отделенной от туловища головы.