Неточные совпадения
(Почерк Лельки.) — Володьку не видела больше месяца, даже не знаю, где
он. Говорят, уехал куда-то. Как-то не хватает мне чего-то без
него.
Ну, к черту! Буза!
(Почерк Лельки.) — Над этим нужно подумать. Мне это какою-то стороною тоже чертовски близко, только было запрятано очень глубоко в душе. Гм! Быть «великим шарлатаном». Это завлекательно. Но с этим вместе мы безумно любим наш комсомол. В этом трагедия. Как жить без
него и вне
его?
Ну что ж. Будем великими шарлатанами и экспериментаторами.
Поглядел я
им вслед: ну-ка, останови
их револьвером или революционным словом!
(Почерк Нинки.) — Ге-ге-ге! Что ж, может быть, так
оно и есть. Тогда все это становится о-ч-е-н-ь и-н-т-е-р-е-с-н-ы-м. Я сразу начинаю себя чувствовать выше
его. Меня начинает тянуть к себе эксперимент, который мне хочется произвести над
ним… и над собой.
Ну что ж!
— Нет, ты только подумай!
Ну, хочет обогнать, — понятно. Но
он не просто хочет обогнать, — ведь добросовестнейшим образом устанавливает старт. Как замечательно! Никогда бы не подумала!
— Верно. Глупо с моей стороны. —
Он под скатертью положил руку на ее колено. —
Ну, говори, меня страшно интересует все, чем ты живешь.
Музыка, выпитое вино, папироса, ласка любимого человека — все это настраивало на откровенность, хотя и страшно было то, что она собиралась сказать.
Ну что ж!
Ну и пускай! Отшатнется от нее, — очень надо! Ведь все, что у нее с
ним было, — это только э-к-с-п-е-р-и-м-е-н-т. Очень она кого боится!
Ну что ж, Нинка! Помнишь, полгода назад ты говорила одному человеку, что надо срывать с людей маски? Теперь, по-видимому, представляется случай. Уж я
его не упущу. Радостно чешутся руки.
Ну и пускай, очень мне
он нужен!
Ну, что, Нинка?
Он плохой комсомолец, даже просто мерзавец, но — спокойно ли у тебя на душе, когда, может быть, вот в эту сейчас минуту
он режется или вешается, и ты — косвенная тому причина? Конечно, вполне спокойно! Что за интеллигентский гуманизм!
Была с
ним в театре. Дразнила свою чувственность тем, что прижалась к
его щеке своей щекой,
он обнял меня, и так стояли мы в глубине темной ложи. Чудак
он, — нерешительный, робкий, опыта, должно быть, мало имеет. Может быть, думает, что люблю
его. Нет, Боря, уж очень мне жизнь больные уроки преподносила, отдавалась я непосредственно, вся, а взамен получала другое.
Ну, а теперь и я испортилась: нет непосредственности, взвешиваю и наблюдаю за собой, а любви нет.
Ну так вот:
он мне много и с упоением рассказывал о своей работе на Украине, — видимо, весь горит в ней.
— Культурно? А ноги в такой грязи держать — тоже культурно? Какое тебе тут лечение! Мой ноги каждый день, держи
их в чистоте, все и пройдет.
Ну, как самому не стыдно? Куль-тур-но!..
—
Ну, в чем же дело? Дивчина с образованием, нам такие нужны. Погоди-ка, Дорофеев. Кружок текущей политики — Царапкин у нас вел? Соколова мне говорила, что
ему какая-то другая нагрузка выходит.
—
Ну да! И показали бы. Думаешь, струсили бы с
ним? —
Он ударил Спирьку по плечу.
— Правильно ты все это говорил, а слушать тебя было как-то… огорчительно. На тебя, я примечаю, какие-то особенные нужны слова, контрольные. Наши слова ты все и сам знаешь. —
Он вздохнул. — Плохо, парень, то, что слова-то наши ты знаешь, а вот пролетарских чувств наших не знаешь, даром, что сам пролетарий…
Ну, товарищи, кто желает высказаться?
— Слушай, скажи, — что нужно возразить Фрумкину на
его утверждение, что у крестьянского труда нет этой… Как ее?
Ну, ты знаешь.
— Все деревня! — сурово отозвался Ведерников. — Сейчас ругался с ребятами в курилке. Вы для деревни забываете завод, для вас ваше хозяйство дороже завода. А
они: «
Ну да! А то как же! Самое страдное время, мы рожь косили. Пусть штрафуют». — «Дело не в штрафе, а это заводу вредит, понимаете вы это дело?» — «Э! — говорят, — на каком месте стоял, на том и будет стоять». Во-от! Что это за рабочие? Это чужаки, только оделись в рабочие блузы. Гнать нужно таких с завода.
— Я напротив этого не спорю. А все эксплоатация еще больше прежнего. Тогда попы говорили: «Работай, надрывайся, тебе за это будет царствие небесное!»
Ну, а в царствие-то это мало кто уж верил. А сейчас ораторы говорят: «Работай, надрывайся, будет тебе за это социализм». А что мне с твоего социализму? Я надорвусь, — много мне будет радости, что внуки мои
его дождутся?
Юрка знал, — если бы подойти к
ним вплотную, если бы спросить: «
Ну, как, — можно это допустить, чтобы разбазаривали самое ценное имущество завода?» —
они бы ответили: «Ясное дело, нет. Это — безобразие». И все-таки — что
он вот выследил, накрыл, донес, —
они за это чувствовали к
нему безотчетное омерзение и способны были объяснить
его действия только одним: «Старается пролезть». Юрка и в самом себе помнил совсем такие настроения.
—
Ну, пока! — Ласкающе пожала концы
его пальцев и пошла из вальцовки.
— Совсем у тебя, Юрка, искривляется классовое самосознание. Какое-то интеллигентское гуманничанье. Откуда это у тебя? Брось! Партия знает, что делает. Ты знаешь ее лозунг о полном выкорчевывании в деревне всякого капитализма?
Ну и не миндальничай. А ты готов отстаивать каждого кулачка и проливать над
ним гуманные слезы. В правый, брат, уклонец вдаряешься.
— Молодчина Лелька! Одним, понимашь, вопросом показала
его белую шкуру.
Ну и ло-овко!
— Ты не понимаешь, чего? «Бытие определяет сознание», — слышала ты когда-нибудь про это? Как ты иначе перестроишь собственническую психологию мужика? «Убеждением»? Розовая водичка!
Ну, будут рыпаться, бузить, — может быть, даже побунтуют. А потом свыкнутся и начнут понемножку перестраивать свою психологию. А дети
их будут уже расти в новых условиях, и
им даже непонятна будет прежняя психология
их папенек и маменек.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах
он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. //
Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, //
Ну точно та же, как была.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет
он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
«
Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к
ним; ты
их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к
ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к
ним на той неделе зван. —
— Я тут еще беды не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. //
Ну что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас //
Они с охотой примут нас.