Неточные совпадения
Председатель комиссии, бравый кавалерийский
полковник, морщился
и жаловался, что очень много «протестованных».
— Из деревни стрельбы не слыхать. Командир полка говорит: «Ну, ребята, струсил япошка, удрал из деревни! Идем ее занимать». Пошли цепями, командиры матюкаются, — «Равняйся, подлецы! Не забегай вперед!» Ученье устроили; крик, шум, на нас холоду нагнали. А он подпустил на постоянный прицел да как пошел жарить… Пыль кругом забила, народ валится.
Полковник поднял голову, этак водит очками, а оттуда сыплют! «Ну, ребята, в атаку!», а сам повернул коня
и ускакал…
На второстепенных должностях могут быть врачи, а могут быть
и полковники…
И если бы еще, рядом с невежественными генералами
и полковниками, хоть роли их помощников несли талантливые, знающие врачи!
Показали ему розеолы, — «неясны»; увеличенную селезенку, — «неясна»… А больные переполняли околоток. Тут же происходил амбулаторный прием. Тифозные, выходя из фанзы за нуждою, падали в обморок. Младшие врачи возмутились
и налегли на старшего. Тот, наконец, подался, пошел к командиру полка.
Полковник заволновался.
Полковник пошел
и все рассказал Куропаткину.
Рассказывались страшные вещи про расправы солдат с офицерами. Рассказывали про какого-то
полковника: вдали показались казаки-забайкальцы; по желтым околышам
и лампасам их приняли за японцев; вспыхнула паника; солдаты рубили постромки, бестолково стреляли в своих.
Полковник бросился к ним, стал грозно кричать, хотел припугнуть
и два раза выстрелил на воздух из револьвера. Солдаты сомкнулись вокруг него.
Дали по нему несколько выстрелов из винтовок
и подняли на штыки. Все это оказалось правдою. Фамилия
полковника была Тимофеев. Он не был убит насмерть, а недели через три умер от ран в Гунчжулине.
На столе разложены карты,
полковник генерального штаба водит пальцем по карте
и вполголоса говорит двум генералам: «У нас 360 батальонов, а у японцев только 270.
—
И везде, везде эта тайна, глупая, никому не нужная! — измученным голосом говорил седой артиллерийский
полковник. — До последней минуты все от всех скрывают, а потом дымом пускают на воздух миллионы!
Офицеры, за немногими исключениями, относились к совершавшимся в России событиям либо вполне равнодушно, либо с насмешливою враждебностью. Было в этой враждебности что-то бесконечно-тупое
и легкомысленное, она шла из глубины нутра
и неспособна была даже элементарно обосновать себя. То, что, казалось бы, могло быть достоянием только лабазников
и сидельцев холодных лавок, здесь с апломбом высказывалось капитанами
и полковниками...
Полковник встал
и, как будто все равно собирался уйти, направился к выходу.
Мы пошли на станцию закусить. За длинным столом обедали полный, важный
полковник с окладистою бородою
и высокий, рыхлый капитан с лицом доброго малого. Гречихин
и Шанцер пошли еще поискать чего-нибудь получше данной нам теплушки. Они воротились оживленные
и радостные.
Полковник, такой важный
и внушительный на вид, на деле был вялою тряпкою.
Полковник делал вид, что занят своими бумагами. Он на минуту оторвался от них
и нетерпеливо ответил...
Полковник сердито
и взволнованно закричал в ответ...
Однажды под вечер к
полковнику явился старший по вагону № 4
и доложил, что один солдат у них сильно напился пьян, бунтует, выбросил из вагона железную печку.
— То есть позвольте! — резко
и значительно произнес он. — Вы ведь, я думаю, знаете обязанности офицера? Если
полковника тронут хоть пальцем, мы с вами, как офицеры, обязаны заступиться за товарища!
К счастью, истории никакой не вышло. Солдаты не тронули
полковника. Вскоре нам дали новый вагон,
и капитан перешел к нам обратно.
В глазах родных он не имел никакой привычной, определенной деятельности и положения в свете, тогда как его товарищи теперь, когда ему было тридцать два года, были уже — который
полковник и флигель-адъютант, который профессор, который директор банка и железных дорог или председатель присутствия, как Облонский; он же (он знал очень хорошо, каким он должен был казаться для других) был помещик, занимающийся разведением коров, стрелянием дупелей и постройками, то есть бездарный малый, из которого ничего не вышло, и делающий, по понятиям общества, то самое, что делают никуда негодившиеся люди.
До утра Клим не мог уснуть, вспоминая бредовой шепот
полковника и бутылочку красных чернил, пронзенную лучом солнца. Он не жалел полковника, но все-таки было тяжко, тошно узнать, что этот человек, растрепанный, как Лютов, как Гапон, — убит.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он,
полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе
и сейчас! Вот тебе ничего
и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь,
и давай пред зеркалом жеманиться:
и с той стороны,
и с этой стороны подойдет. Воображает, что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Они поворачивались, чтоб итти назад, как вдруг услыхали уже не громкий говор, а крик. Левин, остановившись, кричал,
и доктор тоже горячился. Толпа собиралась вокруг них. Княгиня с Кити поспешно удалились, а
полковник присоединился к толпе, чтоб узнать, в чём дело.
Полковник заговорил тоже про оперу
и про освещение.
Вронский был в эту зиму произведен в
полковники, вышел из полка
и жил один. Позавтракав, он тотчас же лег на диван,
и в пять минут воспоминания безобразных сцен, виденных им в последние дни, перепутались
и связались с представлением об Анне
и мужике-обкладчике, который играл важную роль на медвежьей охоте;
и Вронский заснул. Он проснулся в темноте, дрожа от страха,
и поспешно зажег свечу. ― «Что такое?
Потом, когда он достаточно поговорил
и замолчал,
полковник, молчавший до сих пор, начал говорить.