Неточные совпадения
Жадно все хватались за газеты, вчитывались в телеграммы, — дело было ясно: мы разбиты и в этом бою, неприступный Ляоян взят, «смертоносная стрела» с «туго натянутой тетивы» бессильно упала
на землю, и мы опять
бежим.
Но
на такую массу людей припасов не хватало.
На эту массу не хватало не только припасов, — не хватало кипятку. Поезд останавливался, из вагонов спешно выскакивали с чайниками приземистые, скуластые фигуры и
бежали к будочке,
на которой красовалась большая вывеска: «кипяток бесплатно».
Иногда дождутся, чаще нет и с пустыми чайниками
бегут к отходящим вагонам. Пели они
на остановках и песни, пели скрипучими, жидкими тенорами, и странно: песни все были арестантские, однообразно-тягучие, тупо-равнодушные, и это удивительно подходило ко всему впечатлению от них.
Совсем рассвело. Над тусклым озером
бежали тяжелые, свинцовые тучи. От пристани мы перешли
на станцию. По путям, угрожающе посвистывая, маневрировали паровозы. Было ужасно холодно. Ноги стыли. Обогреться было негде. Солдаты стояли и сидели, прижавшись друг к другу, с теми же угрюмыми, ушедшими в себя, готовыми
на муку лицами.
Потянулись поля.
На жнивьях по обе стороны темнели густые копны каоляна и чумизы. Я ехал верхом позади обоза. И видно было, как от повозок отбегали в поле солдаты, хватали снопы и
бежали назад к повозкам. И еще
бежали, и еще,
на глазах у всех. Меня нагнал главный врач. Я угрюмо спросил его...
— Как? Вполне ясно, в войне наступает перелом. До сих пор мы всё отступали, теперь удержались
на месте. В следующий бой разобьем япошек. А их только раз разбить, — тогда так и
побегут до самого моря. Главная работа будет уж казакам… Войск у них больше нет, а к нам подходят все новые… Наступает зима, а японцы привыкли к жаркому климату. Вот увидите, как они у нас тут зимою запищат!
Ночью,
на другом подъеме, четыре задних вагона оторвались и
побежали назад.
— Прут без числа, как свиньи, как саранча! — в трепетном недоумении и ужасе рассказывали проезжие казаки. — Раздемшись
на штурм
бегут, в однех гимнастерках. Тысячами их кладут, а они еще грубее вперед прут, словно пьяные…
Тихо
на дороге Сладким сном все спит, Только грозный Ноги
На Харбин спешит. Нас уже немножко, Все
бегут в кусты… Подожди, япошка! Отдохни ж и ты!
Мы
побежали за хутор, где ночевал наш обоз. В воздухе стояла близкая и частая ружейная трескотня. Привыкший к ней, я раньше совсем не обратил
на нее внимания… Что такое? Как тут успели появиться японцы?
По дороге бешено мчались обозы, пешие солдаты
бежали кустами.
На дворе придорожной фанзы суетились бледные пехотинцы, дрожащими руками поспешно надевали вещевые мешки и прицепляли котелки. Из фанзы вышел офицер с фуражкою
на затылке.
— Что! Полный разгром, полный! Наши
бегут, как зайцы! Появится
на горе кучка японцев, и целый полк удирает…
Голос врезался в смятенные души, как властное приказание, которого слушаются, не рассуждая. Солдаты поспешно рубили постромки у повозок, вскакивали верхом и в карьер выносились
на ту сторону. Другие не догадывались сесть
на лошадей. Выпускали их
на волю, а сами
бежали бегом.
По пашне
бежали, спотыкаясь, солдаты, другие скакали
на лошадях с волочившимися по земле постромками.
Но как же тут очутились японцы? Потом, уже много позже, мы узнали: два-три японских орудия с бешеною удалью проскакали в образовавшийся прорыв
на несколько верст вперед, без всякого прикрытия стали
на горке и открыли огонь по переправе. И
побежали все эти массы вооруженных людей, и погибло имущества
на сотни тысяч.
— Погнал нас японец с позиций,
бежал я,
бежал… Пристал к госпиталю, пошел с ним. Стали по госпиталю шрапнелями бить, я опять
побежал. Вижу, фурманка стоит с лошадью. Отрезал постромки, сел и поехал.
На дороге мешок с сухарями поднял, концертов (консервов), ячменю забрал для лошади — и еду вот… Расчудесно!..
В начале мукденского боя госпитали, стоявшие
на станции Суятунь, были отведены
на север. По этому случаю, как мне рассказывали, Каульбарс издал приказ, где писал (сам я приказа не видел): госпитали отведены потому, что до Суятуни достигали снаряды японских осадных орудий, но это отнюдь не обозначает отступления: отступления ни в коем случае не будет, будет только движение вперед… А через неделю вся армия, как подхваченная ураганом, не отступала, а
бежала на север.
Мы укладывались спать в нашем сарайчике. Из штаба принесли приказ: завтра
на заре идти
на станцию Каюань, в тридцати пяти верстах севернее Телина. Воротился с вокзала засидевшийся там Брук и сообщил, что
на вокзале паника: снимают почтовые ящики и телеграфные аппараты, все
бегут; японцы подступают к Телину.
Кое-где в встречных деревнях стояли сторожевые охранения в одну или две роты. Однажды утром проехали мы такую деревню, спускаемся
на равнину. По лощине, сломя голову, мчалось штук пять черных китайских свиней, а за ними, широко вытянувшись по равнине,
бежали солдаты с винтовками. Иногда то тот, то другой солдат приседал, делал что-то непонятное и
бежал дальше. Наша команда с жадным, сочувственным интересом следила за происходившим.
Рассказывались страшные вещи. Где-то под Красноярском солдат толкнул офицера в плечо, офицер в ответ ударил его в ухо. Солдаты бросились
на офицера, он пустился
бежать в тайгу, солдаты с винтовками за ним. Через полчаса солдаты воротились с окровавленными штыками. Офицер не воротился.
Неточные совпадения
Финал гремит; пустеет зала; // Шумя, торопится разъезд; // Толпа
на площадь
побежала // При блеске фонарей и звезд, // Сыны Авзонии счастливой // Слегка поют мотив игривый, // Его невольно затвердив, // А мы ревем речитатив. // Но поздно. Тихо спит Одесса; // И бездыханна и тепла // Немая ночь. Луна взошла, // Прозрачно-легкая завеса // Объемлет небо. Всё молчит; // Лишь море Черное шумит…
Но я отстал от их союза // И вдаль
бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала
на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Смеркалось;
на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; // Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай
бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, //
На стекла хладные дыша, // Задумавшись, моя душа, // Прелестным пальчиком писала //
На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
И страшно ей; и торопливо // Татьяна силится
бежать: // Нельзя никак; нетерпеливо // Метаясь, хочет закричать: // Не может; дверь толкнул Евгений, // И взорам адских привидений // Явилась дева; ярый смех // Раздался дико; очи всех, // Копыта, хоботы кривые, // Хвосты хохлатые, клыки, // Усы, кровавы языки, // Рога и пальцы костяные, // Всё указует
на нее, // И все кричат: мое! мое!
«Увидеть барский дом нельзя ли?» — // Спросила Таня. Поскорей // К Анисье дети
побежали // У ней ключи взять от сеней; // Анисья тотчас к ней явилась, // И дверь пред ними отворилась, // И Таня входит в дом пустой, // Где жил недавно наш герой. // Она глядит: забытый в зале // Кий
на бильярде отдыхал, //
На смятом канапе лежал // Манежный хлыстик. Таня дале; // Старушка ей: «А вот камин; // Здесь барин сиживал один.