Неточные совпадения
— Совершенно верно. Но ответьте мне вот на что:
если бы вам предстояло нечто подобное, —
только представьте себе это ясно, — пошли ли бы вы к нам?
Какой из этого возможен выход, я решительно не знаю; я знаю
только, что медицина необходима, и иначе учиться нельзя, но я знаю также, что
если бы нужда заставила мою жену или сестру очутиться в положении той больной у сифилидолога, то я сказал бы, что мне нет дела до медицинской школы и что нельзя так топтать личность человека
только потому, что он беден.
Весь день я в тупом оцепенении пробродил по улицам; я ни о чем не думал и
только весь был охвачен ужасом и отчаянием. Иногда в сознании вдруг ярко вставала мысль: «да ведь я убил человека!» И тут нельзя было ничем обмануть себя; дело не было бы яснее,
если бы я прямо перерезал мальчику горло.
Одних указаний здесь мало; как бы мой руководитель ни был опытен, но главное все-таки я должен приобрести сам; оперировать твердо и уверенно может
только тот, кто имеет навык, а как получить этот навык,
если предварительно не оперировать, — хотя бы рукою нетвердою и неуверенною?
Если думать
только о каждом данном больном, то иное отношение к делу и невозможно.
Способность эту будет в состоянии дать ему
только долгая практика, тогда как он должен был бы приобрести ее с самого начала,
если бы его образование было лучше направлено.
«Вы говорите, — писал недавно умерший знаменитый французский хирург Пэан, — вы говорите, что к людям можно применять
только те средства, которые были предварительно испытаны на людях; но ведь это — положение, опровергающее само себя;
если бы, к своему несчастию, медицина вздумала следовать ему, то она осудила бы себя на самый прямолинейный эмпиризм, на самую догматическую традицию.
Но с полною убедительностью доказать специфичность какого-нибудь микроорганизма возможно в бактериологии
только путем прививки:
если, прививая животному чистую разводку микроорганизма, мы получаем известную болезнь, то этот микроорганизм и есть возбудитель данной болезни.
Электричество долгое время было
только «курьезным» явлением природы, не имеющим никакого практического значения;
если бы Грэй, Гальвани, Фарадей и прочие его исследователи не руководствовались правилом: «наука для науки», то мы не имели бы теперь ни телеграфа, ни телефона, ни рентгеновских лучей, ни электромоторов.
У больного запор, — нужно ему дать касторки; решился ли бы кто-нибудь приступить к такому лечению,
если бы хоть подозревал о том, что иногда этим можно убить человека, что иногда, как, напр., при свинцовой колике, запор можно устранить не касторкой, а
только… опием?
Вначале я был настолько наивен и молодо-прямолинеен, что, при настойчивом требовании, говорил больному правду;
только постепенно я понял, что в действительности значит, когда больной хочет правды, уверяя, что не боится смерти; это значит: «
если надежды нет, то лги мне так, чтоб я ни на секунду не усомнился, что ты говоришь правду».
Все яснее и неопровержимее для меня становилось одно: медицина не может делать ничего иного, как
только указывать на те условия, при которых единственно возможно здоровье и излечение людей; но врач, —
если он врач, а не чиновник врачебного дела, — должен прежде всего бороться за устранение тех условий, которые делают его деятельность бессмысленною и бесплодною; он должен быть общественным деятелем в самом широком смысле слова, он должен не
только указывать, он должен бороться и искать путей, как провести свои указания в жизнь.
И все-таки в городе я живу жизнью чистого интеллигента, работая
только мозгом. Первое время я пытаюсь против этого бороться, — упражняюсь гирями, делаю гимнастику, совершаю пешие прогулки; но терпения хватает очень ненадолго, до того все это бессмысленно и скучно… И
если в будущем физический труд будет находить себе применение
только в спорте, лаун-теннисе, гимнастике и т. п., то перед скукою такого «труда» окажутся бессильными все увещания медицины и все понимание самих людей.
Вы, врачи, находитесь при больных
только для того, чтоб получать ваши гонорары и делать назначения; а остальное уж дело самих больных: пусть поправляются,
если могут».
Если бы врач получал вознаграждение
только за успешное лечение, то, щадя свой труд, он не стал бы браться за лечение сколько-нибудь серьезной болезни, так как поручиться за ее излечение он никогда не может.
Если оценить каждый совет
только в 25 коп.,
если допустить, что у себя на дому и при посещениях врачи со всех берут плату, то все-таки выйдет, что двести киевских врачей ежегодно жертвуют на бедных около тридцати пяти тысяч рублей…
И там бедняк узнает, что не всегда можно мыслить последовательно, что врача за отсутствие бескорыстия можно упрятать в тюрьму, а все остальные люди пользуются правом невозбранно распоряжаться своим кошельком и трудом; за отказ в помощи умирающему с голоду человеку им предоставляется право ведаться
только с собственною совестью, и
если совесть эта достаточно тверда, то они могут гордо нести свои головы и пользоваться всеобщим почетом.
Неточные совпадения
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но
если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но
только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Я готов, — сказал Чичиков. — От вас зависит
только назначить время. Был бы грех с моей стороны,
если бы для эдакого приятного общества да не раскупорить другую-третью бутылочку шипучего.
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник не того… Что ж это? Ведь
если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
Следовало бы тоже принять во внимание и прежнюю жизнь человека, потому что,
если не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь
только его, да и признанья настоящего не добьешься: а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет и даже не просит о смягчении, и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что не я его наказываю, а закон.